Окурки в петрюсе.

трон будто бы создан для бёдер чуи. он полулежит, опираясь на локоть, и газовая ткань едва прикрывает его натренированные ляжки, которыми, честное слово, он волен делать всё, что захочет. алые одеяния в точности повторяют изгибы его округлых бёдер, и ханме плевать, свернут ли они ему шею. он провинился — и теперь стоит на коленях, как глупый обожатель перед своим божеством. — тебе нравится, ханма? интонации чуи рычащие и дерзкие, но сейчас он спрашивает вкрадчиво, почти что тихо, и в голове шуджи разливается пряный дурман: мускусный, ванильный, до одури сладкий и пьянящий. накахара меняет позу, и ханма понятия не имеет, о чём идёт речь. вернее, он всё прекрасно понимает, но чуя — это чуя, а ханма — это ханма, что означает одну простую вещь. — стоять так перед тобой на коленях? признаюсь, это немного возбуждает. чуя цыкает и раздражённо поднимается с трона. его глаза подведены красным, распущенные рыжие волосы вьются, касаясь плеч. о боже, этот крепкий пресс, алый пирсинг в пупке, поблёскивающий в свете факелов, витиеватые линии, складывающиеся в рисунок. когда он идёт, мышцы его живота напрягаются, и ханма не может отвести своего взгляда: в горле сохнет, окружающий огонь опаляет разум, а чёртов чуя не делает ни капли лучше. — бросай своё притворство в пень. ты счёшь, о чём я говорю. — мне попрыгать перед тобой ещё? — шепчет он, склоняясь ближе. жар его дыхания опаляет лицо ханмы. в голове ритуальным барабаном бьётся предупреждение об опасности, но бог смерти хочет впустить в себя эту катастрофу. — задрать юбку, станцевать на твоих коленях, потешить ещё немного твоё безудержное эго? чуя и впрямь устал от его любовных головоломок. он замирает, а после — толкает ногой в грудь, заставляя потерять равновесие. ханма падает на спину, и у него нет времени отдышаться, ведь чуя шагает вперёд и заносит над ним обнажённую ступню. он давит на пах, глядя свысока, и воздух застревает в горле, когда самое чувствительное место отзывается болью и предательским желанием. в этот момент чуя садится на него, и тяжесть его ягодиц проходится по паху ханме, вызывая искры в глазах. его пальцы двигаются натренированно, ловко, а выражение лица меняется в одно мгновение, потому что он больше не хочет ходить вокруг да около. он поджимает губы, а его рука прижимает острый клинок к горлу шуджи. они смотрят на друга: изучение взглядов, глаза в глаза, как у хищников. кто первый моргнёт — тот сдался и не прошёл проверку. они молчат, застревают в этом коротком мгновении, где обитают лишь они вдвоём, как голодные звери в клетке. шуджи нерезким движением опускал ногу, а в конце набрал скорости, и посмел ударить камот со всей дури, после чего алый петрюс разлился с бокала, сбивая с толку накахару. — шуджи, ты на ошибках не учишься? бестолочь. вот оно, агрессия чуии. чуя сжал руки в кулак и целенаправленно мчался к морде бога смерти. — …кто, для тебя любовь? едва ли оставалось секунда, и на лице шуджи запечетлился бы синяк, но видимо шуджи нашёл подход к сердцу накахары. — ты несёшь хрен знает что, чёртов романтик. у чуии видимо всегда была пассивная агрессия, но в адрес шуджи он хотел направить все объятии и умонкувшися в вине губы, ранее запланированный удар закончился тем что, чуя пал в объятья ханмы и они короче слились в долгий и старсный поцелуй, после чего переспали все 3 сутки. конец. (у меня пальцы устали.)