Пятьдесят оттенков розового

Харучиё кажется, что его жизнь наконец-то налаживается, ведь в последнее время Коко подпустил его к себе неожиданно близко и позволяет не только целыми днями сидеть у себя в кабинете и таскаться за собой по делам, но и трогать свои волосы. Хару безумно нравятся его длинные и мягкие серебристые пряди, нравится раз за разом просто перебирать их, заплетая и переплетая, нравится делиться с ним своей энергией, пусть Хаджиме и не верит в это и только закатывает глаза. Санзу хотел бы и большего — его чем-то невероятно привлекает этот холодный зануда, но сам Коконои практически не проявляет к нему интереса, лишь ненавязчиво заботится, периодически заставляя его поесть и интересуясь его самочувствием. Впрочем, в этом есть и свой плюс: так он никогда не увидит его исколотые руки и ничего не узнает. Несомненно, Коко давно всё понял про порошки, но отчего-то Харучиё уверен, что узнай он и про инъекции, сразу же начнёт учить его жизни, а ему бы этого совершенно не хотелось, ведь сейчас всё так хорошо. К тому же первитин оказался для Хару настоящим спасением, ведь теперь он знает, где легко и дёшево затарить его впрок, и ему больше не нужно ради дури подставлять кому-то задницу. Разве можно его за это упрекать? Но всему рано или поздно приходит конец, и в очередной раз приехав за запасом раствора, Санзу с отчаянием обнаруживает, что дверь квартиры обклеена жёлтой лентой — притон накрыли чёртовы полицейские ублюдки. Блять, да за что же ему всё это?! Уже к ночи у Хару начинается отходняк: перенапряжённые неделями мышцы адски болят, руки трясутся, а тело еле двигается. Нет, он точно больше не будет колоться. Нужно возвращаться обратно на мефедрон. От него, по крайней мере, так не болело тело. Каким-то чудом сторговав в клубе полтора грамма мефа, он за несколько часов вынюхивает почти половину, но тот почти никак не помогает снять боль в мышцах. До полудня проломавшись дома, Санзу всё-таки находит в себе силы поехать в штаб. В коридоре он натыкается на Такеоми, и тот одаривает таким отвратительно снисходительным взглядом, что Харучиё хочется кинуться на него и придушить. Безграничные терпение и любовь вдруг сменяются раздражением и ненавистью ко всему миру. Санзу ненавидит брата, ненавидит всех, что спокойно сидят тут и работают, залипают в телефоны, пьют кофе. Ненавидит за то, что они не страдают, как он, не мечутся в поисках дозы. А ему опять нужно вмазаться, да только нечем. И спал Харучиё в последний раз дня два назад, и теперь чувствует такую жуткую слабость и вялость, словно бы вот-вот упадёт и расплывётся по полу медузой. С трудом дойдя до кабинета Коко, он без сил падает на диван, не в силах больше шевелиться. – Что с тобой? – обеспокоенно спрашивает Хаджиме, привстав и настороженно разглядывая его. – Ты плохо выглядишь. – Заболел, – устало огрызается Хару, отворачиваясь лицом к спинке. Его знобит, и он сворачивается в клубочек, пытаясь согреться. Вдруг его укрывают пледом, и Харучиё чувствует лёгкое прикосновение тёплых пальцев к своему лбу, которое почти сразу же исчезает, и дальше слышится только шорох бумаг, щёлканье ручки и мерный, в конце концов, усыпляющий его стук клавиатуры. Проснувшись через несколько часов в неожиданно пустом кабинете, он всё так же сильно чувствует страшную ломоту в теле, и решается пойти к Хайтани с повинной. Ему внезапно становится плевать, что Ран заставит его делать, лишь бы только его, наконец, чем-нибудь накачали. – Дай мне что-нибудь, – выпаливает Санзу, заваливаясь к нему в кабинет. Ран понимающе улыбается, откладывает телефон и выходит из-за стола, неспешно подходя к Харучиё. – Как неожиданно. А ведь в прошлый раз ты, кажется, сказал, что тебе больше ничего от меня не нужно, - издевательски напоминает Хайтани, нависая над ним. – Однако сегодня я добрый, и я, так уж и быть, пойду тебе навстречу. Что тебе дать? – Дай обезболивающее, – нервно облизывая губы, шепчет Санзу. – И меф. Десятку. – Хорошо, но тебе придётся очень сильно потрудиться. Ты же понимаешь, о чём я? – легонько приподняв двумя пальцами его подбородок, Ран с вожделением вглядывается в лицо Харучиё. – Я всё сделаю, только дай, – загнанно бормочет он. – Прекрасно, вот и договорились. Риндо! – окликнув брата, Хайтани весело добавляет, – Хару-чан пришёл поиграть. Развалившийся на диване младший заинтересованно снимает наушники. – Раздевайся. – Сначала — таблетку! – почти отчаянно требует Санзу. – Притормози-ка, детка, – останавливает его старший. – Не перед игрой. Ты же знаешь, как я люблю делать тебе больно, а сейчас я настроен именно на это. Харучиё злобно сверлит его глазами. – Не смотри так на меня, меня это не впечатляет. Раздевайся или проваливай. Сдавшись, Санзу дрожащими руками расстегивает пуговицы рубашки, чувствуя на себе хищные, оценивающие взгляды. Оставшись без одежды, он обводит братьев затравленным взглядом. Ран молчит, беззастенчиво разглядывая его, а Риндо хлопает себя по бедру в приглашающем жесте, и Хару неохотно подходит к нему. Резко схватив за запястье, младший Хайтани притягивает его к себе на колени, обхватывает за талию и прижимает спиной к себе, затем подхватывает под бёдра, широко разводя их, и сильно шлёпнув по промежности, на сухую проталкивает в него три пальца. Громко замычав от неожиданности, Санзу роняет голову на грудь и смотрит, как пальцы то исчезают в нём, то снова появляются. Когда, приподняв его бёдра, Риндо вставляет ему, Харучиё вскидывает голову и встречается взглядом с сидящим прямо напротив Раном, и сразу же отводит глаза. – Не отворачивайся. Смотри на меня, – вдруг раздается требовательный голос старшего Хайтани, и Санзу, не в силах ему противиться, смотрит, а аметистовые глаза прожигают его насквозь, он горит в их холодном огне. Младший перехватывает его ноги и быстро натягивает на себя, и от сильных толчков Харучиё закидывает голову тому на плечо и рвано стонет, тяжело дыша. Ему отчаянно не хватает воздуха, а тело, кажется, уже успело отвыкнуть от секса. Вдруг заметив впереди какое-то движение, Санзу опускает голову и видит обжигающе холодные глаза прямо перед собой. Их обладатель подхватывает его под коленом, сплетая свои пальцы с пальцами брата, и, привстав коленями на краешек дивана, прижимается к нему. Почувствовав, как в него входит вторая головка, Харучиё в ужасе дёргается. – Стой! Подожди! – нервно вскинув руки, он пытается оттолкнуть от себя старшего. – Хару-чан, ну не начинай, ладно? Я же сразу предупредил тебя, что сегодня играем жёстко, – укоризненно тянет Ран и резко вставляет. От разрывающей боли Харучиё коротко вскрикивает и только судорожно ловит ртом воздух. К счастью, уже после нескольких мучительных толчков Риндо замирает, и гортанно застонав, кончает, впившись зубами в его удобно подставленную шею. Как только он выходит из его тела, Санзу сразу становится легче дышать. – Моя детка теперь такая растянутая, – омерзительно воркует Ран ему на ухо, и крепко держа под коленками, почти свободно вбивается в него. – Но я больше люблю, когда ты сжимаешься вокруг меня. Давай, малышка, порадуй папочку. Харучиё как может старается напрячь разорванные мышцы, и это усилие отдаётся в них режущей болью, и он, болезненно охнув, снова обмякает, откинувшись на грудь Риндо. – Ничего, ты научишься, – успокаивает его старший Хайтани. – У нас будет ещё много времени для этого. Младший проталкивает в его приоткрытый рот пальцы, и Санзу напряжённо обсасывает их, стараясь забыться в этом ощущении. Получается плохо — Ран всё ускоряется, сильнее и больнее сжимая его бёдра. Вдруг движение внутри прекращается, а его стаскивают с груди Риндо, грубо переворачивают и, подхватив под мышками, заставляют упереться руками в спинку дивана. По внутренней стороне бедра медленно течёт теплая жидкость, а вдоль позвоночника скользит рука и неожиданно отстраняется. Харучиё слышит знакомый звон пряжки ремня. – Рин, в сторону. Риндо спешно отодвигается, и Хару, поняв, что сейчас будет, в отчаянии зажмуривает глаза и судорожно впивается пальцами в обивку дивана, и всё равно оказывается не готов, когда на спину обрушивается хлёсткий удар ремня. Изогнувшись, Харучиё откидывает голову назад, словно желая прикрыться волосами, и Ран, недовольно цокнув языком, крепко хватает его за них и вжимает лицом в жёсткую кожу дивана. Огладив ягодицы, он проталкивает пальцы в разорванное кольцо мышц, то сгибая, то разводя их внутри, заставляя Санзу болезненно застонать и вцепиться в обивку и зубами. – Что, Хару-чан, больно? – ласково тянет Ран. – Хорошо, что больно. Это — твоё наказание. От очередного движения внутри себя Санзу всхлипывает, изо всех сил стараясь расслабиться, и Хайтани, довольно хмыкнув, вырывает пальцы и вновь хватается за ремень. Слышится свист замаха, и Хару чувствует новый удар в районе поясницы, а затем почти сразу же ещё один под лопаткой. Харучиё скулит от боли и до крови кусает губу. – Терпи, Хару. Терпи и думай, почему я это делаю. Пытаясь отвлечься от дикого жжения по всей спине, Санзу считает удары, но, в конце концов, сбивается на восьмом, зная лишь, что получил ещё примерно столько же. Когда удары, наконец, прекращаются, перед глазами у него всё расплывается, по щекам против воли рекой текут слёзы, а веки не слушаются, закрываясь. – Умница, – прижавшись к исполосованной спине и убрав его волосы за ухо, мурлычет Ран. Нежно придерживая за бёдра, он снова входит в него и плавно, но сильно толкается, пока, жарко простонав Санзу на ухо, не выходит из него, изливаясь на горящую спину и размазывая по ней густые липкие капли. Затем его руки мягко поворачивают голову Харучиё, и Ран почти трепетно целует его изгрызенные губы и осторожно отпускает его, позволяя свернуться калачиком и спрятать лицо в коленках. Его больше не трогают, лишь, просунув руку между коленями и лицом, проталкивают в рот таблетку. – Больше не пытайся сбежать от меня, – раздаётся над ним бархатный шёпот. Боль вскоре полностью исчезает, но Санзу, не желая встречаться взглядом с братьями, ещё долго лежит в той же позе, размышляя над словами Рана. Когда Хайтани уходят, он находит на столе обещанный пакет мефедрона, даже больший, чем он просил, и несколько лежащих в отдельном пакетике белых таблеток. Харучиё усвоил урок. Он больше не будет убегать.