Atra Mors

      В воздухе витает смерть.       Ступни ноют, чешутся в неудобной обуви; исколотые иглой руки исходят кровавыми лопающимися мозолями; перед глазами застывает мутная влажная пелена, мешающая смотреть вперёд. В горле рыбной костью стоит ком, грязные волосы обрамляют впалые, измазанные в какой-то пыли щёки.       И усталость.       Огромная, всеобъемлющая усталость, сростившаяся с костями. Как нечто инородное. Неправильное.       Как злокачественная неоперабельная опухоль на её линии жизни.       Линии жизни, которая вот-вот прервется. Или уже прервалась. Гермиона, честно говоря, не знает и, честно говоря, ей абсолютно плевать — с момента наступления Чёрной смерти каждый день похож на очередной круг ада, где всё человечество варится в огромном, ржавом котле.       Вчера Гермионе исполнилось восемнадцать.       И ровно полгода, как чума забрала у неё всё.       Родителей. Друзей. Рыжеволосого парня из соседнего дома, что, краснея, приносил ей булочки с патокой на завтрак — болезнь пустила в них корни, отравив не только их последние дни, в которых они исходили мукой, но и её.       В груди начинает что-то тупо пульсировать.       Слёзы предательски скапливаются в покрасневших уголках глаз, и Гермиона почти дёргает руку, чтобы их вытереть, но вовремя пресекает — любое неосторожное движение может повлечь смерть.       Лишь одно движение — и ты уже исходишься судорогой в когтистых лапах, мечась в насквозь промокших потом простынях.       Грейнджер делает глубокий вдох, чувствуя, как вместе с трупным запахом бронхи заполняются страхом прохожих. Он липнет ко стенкам, похожий на тягучую слизь, и смотрит на неё широко раскрытыми оленьими глазами мимо проходящего мальчика.       Словно в бреду, она мажет по нему взглядом — лохматый кашляющий оборванец, прижимающий к себе скрюченными пальцами маленькую тыкву. Одна рука перевязана грязным порванным бинтом.       Хэллоуин. Точно.       В своих мыслях Гермиона едва не спотыкается на дороге, с трудом удерживаясь на дрожащих ногах. Улица практически пуста, за исключением её, мальчика и чумы, запечатанной в каждом втором атоме воздуха.       И просто ужасного запаха гнили, разъедающего ноздри.       Ночь, когда все сделки бесплатны.       Грейнджер по-дурацки трясёт головой, будто хочет, чтобы все дурные нечестивые мысли вытекли из неё на серую разодранную дорогу. Костлявые пальцы механически сжимаются в кулаки, пока в голове молотком отбивается хриплый голос святого отца Дамблдора:       — Бесы никогда не бывают честными.       Бесы.       Всё внутри неё сжимается только при одном этом слове, но вместе с тем скепсис ввинчивается в виски — да кто вообще, кроме старшего поколения, на самом деле верит в этих… бэлли?       Кончик языка тут же начинает жечь, словно само мысленное произношение злых духов уже заслуживает мгновенной кары. Тревога ползёт змеей по позвоночнику, но Грейнджер упрямо и методично старается её игнорировать, убеждая себя в том, что это всего лишь фольклор. Обычный миф. Абсолютно ничего не значащая легенда.       Любое желание.       Стоит только попросить…       Гермиона закусывает нижнюю губу.       — За все грехи наши, — сбивчиво выдыхает в пустоту, — нас ждёт кара божья.       Цитата святого отца Дамблдора выжигается клеймом на подкорке, царапает нервные окончания, врезается шипением в подсознание. Грех, грех, грех.       Запрет.       Плечо как-то странно рефлекторно дёргается.       С другой стороны, — в уголке губ скапливается слюна, — не сказать, что молитвы Дамблдора особо помогают…       Эта мысль пронзает её также резко, как острые наконечники стрел вонзаются между лопаток. Грейнджер хочется со всей одури хлопнуть себя по губам, от силы дурной мысли мурашки начинают ползать по коже жучками.       — Простите, простите, простите, святой отец, — как заведенная, тараторит Гермиона, заламывая руки, — я неумышленно, неумышленно, неумышленно, — она прикрывает веки.       В конце концов, все те золотые, вложенные в молитвы священника, рано или поздно окупятся для родственников умерших. Непременно. Обязательно.       Ведь священник Дамблдор никогда не лжет, верно?

*

      Последние три дня походят на ураган.       Воронку из воздуха, которая засасывает тебя всё глубже, глубже и глубже, а пыль песчинками оседает в лёгких. Мир перед глазами прокатывается водоворотом: мелькают застывшие в неестественной позе тела, ворох ряс с тяжёлыми крестами на груди, испачканная смертью и уставшими прикосновениями маленькая Библия на прикроватной тумбе. Гермионе кажется, что теперь она может рассказать её наизусть с закрытыми глазами.       Потому что это их последняя надежда. Маленькая потрепанная жизнью нитка, за которую они ухватываются изо всех сил.       Иногда Грейнджер чудится, будто она её видит. У чумы в её голове змееподобное лицо, гладкий череп, красные вертикальные зрачки и костлявые, длинные пальцы с острым кончиком жёлтых длинных ногтей. Она, как удушливо-чёрный дым, заползает в каждую щель домов, пока Гермиона, свернувшись эмбрионом на протёртых простынях, судорожно шепчет молитвы.       Грейнджер чувствует себя принцессой.       Той самой обезумевшей принцессой, над которой чудовище разинуло свою огромную пасть, а густая слюна стекает с клыков, и она, вместо того чтобы бежать со всех ног и верещать во всё горло, идёт прямо ему навстречу, чувствуя, как воздух застревает комом.       Идёт, окоченевшая от смертей, как от сибирского холода, прямо на болота.       Болота, где по легенде обитают бэлли.

*

      Это чепуха. Вздор. Чушь.       Безрассудно настолько, что граничит с натуральным слабоумием.       Лёгкий деревянный крестик, повисший на нитке, впервые кажется Гермионе бетонной плитой на груди. В черепной коробке звучат молитвы, пока сердце со всей дури качает кровь, распространяя адреналин по венам. В конце концов, чего ей бояться, верно?       Руки предательски становятся липкими от пота.       Это всего лишь миф, который рассказывали в детстве, чтобы запугать непослушного ребёнка.       — Всего лишь миф… — успокаивающе твердит сквозь зубы.       Она приходит к затхлому Чёрному болоту, расположенному неподалёку от их гниющей, едва пригодной для существования деревушки. Весь здешний район, к её стыду, напоминает ей ту самую скрюченную, скукоженную старуху, которая мокро кашляет уже не один десяток лет, но всё ещё продолжает делать первый вздох по утрам.       Грейнджер качает головой, распрямляет плечи, сомнительным взглядом окидывает местный пейзаж. Ощущение, будто чума поразила не только местных жителей, но и расползлась непрекращающейся лихорадкой на природу, настолько ей хочется сморщить нос. То ли от вида, то ли от вони.       — Нужно ведь что-то сказать?.. — шепчет она себе под нос.       От собственной глупости хочется провалиться сквозь землю.       — Ах, — раздаётся насмешливый вздох сзади, — кого я вижу.       Гермиона едва не пищит от неожиданности, делая крутой поворот и утыкаясь испуганными глазами в кадык перед собой. Страх ошпаривает её внутренности кипятком, пока голос разума вопит во всё горло, срывая связки, призывая бежать.       Вдруг он вообще … заражён?       Грейнджер рефлекторно делает шаг назад, вздергивая подбородок, в то время как воздух рассекает насмешливое:       — Ещё один шаг, миледи, — раздаётся цоканье языком, — и вас утянет трясина. — Он сощуривается с таким видом, что Гермионе хочется расчесать кожу до крови от пристальности его взгляда. — И, учитывая её состояние, я даже не знаю, что хуже: чума или это.       — Как вы… — Грейнджер едва не задыхается от возмущения. — Как вы смеете?!       Она поднимает голову с таким видом, будто происходящий сюр — званый ужин, где уместность каждого действия на протяжении всего времени должна быть строго отмерена. Каждая реплика, каждый звук, каждая вышколенная улыбка должна точь-в-точь олицетворять норму — и в этом была кристально чистая суть Гермионы Грейнджер.       Но прямо сейчас, в разгар чумы и в шаге от болота, судорожно вглядываясь в лицо незнакомца напротив, улыбающегося с видом самого хитрого лиса, она понимает, что упустила. Упустила момент, когда стерлись границы, поэтому, заправив дрожащей рукой прядь за ухо, позволяет себе второй вопрос:       — Кто вы?       Незнакомец с любопытством склоняет голову набок; белесая, практически бесцветная прядь спадает ему на лоб.       Он облизывает губы с видом хищника, к которому пташка самолично прилетела на ужин.       — Я тот, кого, очевидно, вы звали, мисс Грейнджер.       Спина выпрямляется настолько резко, словно кто-то вставил в неё спицу.       — Не понимаю, о чём вы, — звучит напряжённый ответ.       Цвет радужек молодого человека, стоящего перед ней, до дрожи напоминает ей густой, плотный туман над верхушками норвежских фьорд. Незнакомец и сам выглядит так, будто он и есть это колебание воздуха, незначительное дуновение ветра, хлопья снега, кружащегося над головами — со своими белоснежными волосами, облизывающими острые углы плеч, тяжёлым взглядом и расстегнутой льняной туникой, он выглядит в точности, как какой-нибудь…       Следующая мысль растворяется в голове так стремительно, что Гермиона застывает.       Глаза широко распахиваются при виде заостренных кончиков ушей.       — Вы…       — Тот, кого вы хотели видеть, — звучит мурлыканье.       — Бэлли бог, — вылетает изо рта. Теперь эта игра слов неправильна. Запретна. — Я…       — Сегодня Хэллоуин, дорогая, — он растягивает гласные с таким видом, будто потягивает дорогое качественное вино. — Любые услуги бесплатны.       Изящным движением поддевает её выбившийся из пучка локон, закручивая на палец.       В радужке отливает нетерпением.       Бесы никогда не бывают честными.       — Я всего лишь… всего лишь хотела спросить, — выдыхает Гермиона. — Я… как вас зовут, сэр?       — Драко, — негромко произносит он, не отрывая от неё взгляда. — Зови меня просто Драко.       — Драко, — она прокатывает имя на языке, словно пробует новый, ранее неизведанный десерт. Оно отдаёт лёгкой кислинкой на кончике языка. — Мой народ, — делает глубокий вдох, — мой народ прямо сейчас умирает от чумы.       Драко вздергивает бровь.       — Занимательно, однако…       На лбу Грейнджер чёткими выверенными линиями прослеживаются морщины, когда она сдвигает брови на переносице.       — Я хотела попросить лекарство.

*

      И вскидывает на него взгляд с таким горячим, бурлящим волнением, мазками размазанным по лицу, что Малфой почти получает экстаз.       Наверное, Грейнджер ожидает взрыва. Или невообразимого волшебства, вылезшего из детских сказок — возможно, в своей голове она уже нарисовала его, театрально размахивающего какой-то левой палкой — волшебной палкой, пардон, — и говорящего замудренное заклинание на латыни. Желательно с упоминанием сатаны, нечестивых сил и смерти ягнёнка из ближайшей деревни.       Она выглядит настолько по-детски наивно, что ему хочется рассмеяться.       Но он лишь дёргает уголок губ вверх, олицетворяя собой чистую, ничем неприкрытую сдержанность, и лишь в этой лёгком проблеске ухмылки проскальзывает концентрированный азарт.       — Лекарство? — деланно заинтересованно спрашивает Драко, фальшиво хмурясь. — Ты хочешь, — вкрадчиво начинает он, — чтобы я излечил весь мир?       В радужке напротив вспыхивает сомнение. Видимо, даже в черепной коробке нашего олененка мелькает мысль, что, должно быть, план по спасению мира выходит уж больно простым.       Всегда есть какая-нибудь маленькая, незначительная деталь — как камешек на идеально ровной дороге, — об который споткнешься и полетишь лицом вниз, проезжаясь по брусчатке.       Гермиона смотрит на него своими расширенными донельзя зрачками ещё несколько секунд, пока дрогнувшим голосом не произносит:       — А мою… деревню можно излечить от чумы? — Драко отмечает, как она неуверенно всматривается в острый кончик его уха. Всматривается с таким видом, будто рассчитывает, что секунда вторая и он толкнёт её в грудь, похоронив в болоте. — И я не хочу, чтобы на неё не распространялась болезнь…       Малфой медленным тягучим взглядом оглядывает её с ног до головы.       — Хочешь сделать из Хогвартса островок святыни, Гермиона?       От упоминания собственного имени в таком ключе, он практически уверен — ей хочется зарыться головой в песок.       Не замечая того, что в глазах напротив нагло пляшут черти, Грейнджер облизывает пересохшие губы и упрямо повторяет свой вопрос:       — Так можно или нет?       Малфой буквально на подкожном уровне чувствует воронку чувств, исходящую от неё: волнение, неуверенность, нетерпение и небольшая капля страха сцепляются между собой, образуя гремучую смесь. И это опьяняет похлеще любого алкоголя.       Возможно, пятьдесят лет скуки, погребенных в этом болоте, стоили того.       — Безусловно, — по слогам произносит он, подходя ближе. Отмечая, как мышцы Грейнджер напрягаются буквально по щелчку. — Но для начала нам нужно скрепить сделку.       Она несколько раз осоловело моргает, прежде чем, забавно сглотнув, напряжённым голосом уточняет:       — Каким образом?       Драко улыбается так коварно, что волосы на затылке встают дыбом.       — Поцелуем, конечно же.       Гермиона широко распахивает глаза. Удовлетворение от увиденного разливается густой, вязкой лавой по телу, и Малфою почти хочется довольно заурчать, как сытому коту.       — Какие-то вопросы, мисс Грейнджер? — он выделяет её фамилию с такой издевкой, что на секунду в радужке напротив янтарными вкраплениями вспыхивает возмущение. — Вы передумали?       — Нет, я просто… Что от этого получите вы?       — Как я и сказал, любые услуги сегодня бесплатны.       Он даже не пытается скрыть хитрость, мелькающую в тумане глаз, словно понимает, что у нее нет ни единого шанса отказаться. Что злосчастная трясина уже утопила ее надежду почти до колен, не оставляя возможности стряхнуть выжигающую кожу грязь без его помощи.       Ложь — непременный атрибут его сущности.       Ее лоб на миг прорезает морщинка и слышится тяжелый вздох.       — Да, хорошо, — она неуверенно вскидывает на него взгляд. — Я согласна.       И, не дожидаясь какой-либо реакции от Малфоя, становится на цыпочки, будто в слепом приступе тревоги ища его губы. Две секунды соприкосновения — и всё, договор готов, — очевидно, думает она — так к чему эти…       Но вместо этого всё летит в тартары. Прямо в это чёртово болото за её спиной.       Потому что вместо того, чтобы стоически выдержать это трехсекундное соприкосновение, Драко тут же притягивает её ближе, внаглую ухватившись за корсет. Углубляет поцелуй, проникает языком в горячий, влажный рот, сминает губы яростно, будто наконец-то получил что-то, что принадлежит ему по праву.       И шумно гортанно стонет.

*

      Все мысли испаряются из головы.       Драко в эту секунду нагло забирает у неё всё: первый поцелуй, потрескавшуюся гордость, контроль — жалкий, мнимый, эфемерный, но контроль над происходящим, и со всей дури бьёт её под дых, когда его то ли рык, то ли стон посылает вибрации прямо в рот.       Грейнджер не может отмереть от ледяного оцепенения, заморозившего каждую её клетку — так и продолжает стоять столбом, чувствуя, как шершавый язык скользит во рту, а внизу живота зарождается что-то тёплое, тягучее, вязкое, как кисель, заставляя слегка задрожать.       Пока он — абсолютно неожиданно — не надкусывает её губу так резко, что Гермиона издаёт писк, чувствуя острую иглу боли.       — Что вы делаете?! — шипит она прямо ему в рот. — На дворе чума!       Её кровь остаётся у него на зубах, пока Грейнджер, гневно сопя, сверлит его взглядом. И вздрагивает, когда Драко обводит языком по губам, чтобы слизать остатки.       — Для договора необходима кровь, — улыбается.       Улыбается с таким невинным видом, будто прямо сейчас не обвел её вокруг носа.       Злость молниеносно затапливает её внутренности, но Грейнджер, крепко сжав кулаки, находит в себе силы не послать его прямиком в адский котел, когда он разворачивается, и шепчет с искренней ненавистью в спину:       — Помолюсь Господу, чтобы мы никогда больше не встретились, дьявольское отродье!       Ответ не заставляет себя ждать, и Малфой, ухмыльнувшись, ядовито бросает ей через плечо:       — Кажется, в прошлый раз Бог тебе не помог. Увидимся в аду, миледи.

*

      Сначала Гермиона думает, что он солгал.       Бесы никогда не бывают честными.       Да чем только она вообще думала? Слепой верой в сказки? Кто вообще тебе сказал, что это — бэлли? Никто никогда не видел их вживую. Все знают только тот факт, что у них белые волосы, но не более, так с чего ты вообще решила, что это…       Но его уши.       Она судорожно сглатывает.       Это вполне может быть врождённой аномалией.       Грейнджер тяжело вздыхает, со скрипом ложась на кровать. Обеспокоенный, суетящийся взгляд встречается с безжизненным потолком, когда рука механически тянется к кресту на шее.       Ей хочется провести пальцем по губам — так, как обычно глупо и безрассудно это делали в историях про любовь, — но она знает, что нельзя. Драко — его имя отдаёт горечью на языке — не какой-нибудь её возлюбленный или что-то, что стоит подобных действий с её стороны.       Но губа ноет, болит, и даже кровоточит, когда Грейнджер случайно её закусывает, на одну долю миллисекунды позабыв о происходящем. Потому что думает она об этом постоянно.       Прошло уже три дня.       Но чуда так и не произошло.       — Гермиона, ты идёшь? — доносится скрипучий голос Макгонагалл. — Мистера Снейпа осенило касательно… — Грейнджер, на благотворительных началах работающая медсестрой, заинтересованно поворачивает голову в сторону выглядывающей женщины. — Касательно микстуры, что может помочь больным.       Гермиона подскакивает с кровати так внезапно, что на лбу Минервы проступают глубокие морщины.       — Конечно, конечно, я уже иду!       — Не забудь марлю, — прилетает сухой ответ.       Призрачный шанс, за который медсестра ухватывается со всей силы, до рези в глазах напоминает ей свет. Да, тот самый, в конце туннеля.       Свет, который непонятно что сделает с ней быстрее — спасёт или сожжет её до тла.

*

      Подонок не солгал.       Грейнджер не знает, что он сделал, и где-то там, в самой глубине подсознания, абсолютно не хочет знать, что именно он засунул Снейпу в голову, но…       Что бы то ни было, это сработало.       И это стоило того дурацкого, глупого поцелуя.       — Мисс Грейнджер? — доносится позади хриплый старческий голос. — Я хотел вас поблагодарить.       Она хмурится при звучании знакомого голоса, но, отложив некоторые документы, медленно оборачивается с натянутой улыбкой на лице.       — Да, профессор Снейп!       — Спасибо, — тяжело вздыхает он. Вымученная улыбка разрезает его лицо тупыми ржавыми ножницами. — За то, что помогли в составлении рецепта.       — Помогла? — недоуменно спрашивает Гермиона одними губами. Догадка врезается в неё так стремительно, что виски начинают выть. — В каком смысле?       Северус ещё несколько секунд смотрит на неё мёртвым взглядом, прежде чем снисходит и поясняет:       — Записка. Вы оставили записку, — негромко проговаривает. — О корректировках рецепта.       Мысли в голове похожи на бешено несущихся лошадей.       — А, что Вы, — она ведёт плечом. — Не з…       — Так это вы, — грубо прерывает её другой голос, — автор этой микстуры?       Гермиона тут же вздрагивает, как от хлыста, встречаясь с ледяными голубыми глазами святого отца. Криво делает реверанс, опускает голову, утыкаясь зрачками в серый пол, ощущает, как дурное предчувствие разъедает кости.       — Не совсем, святой отец, но…       — Достаточно, — он обрывает её одним движением руки. — Достаточно лжи.       — Святой отец?.. — напряжённо переспрашивает Северус, стреляя взглядом.       На секунду воцаряется безжизненная, пророческая тишина, которая ложится своей тяжестью на плечи. Гермиона понимает, что произойдёт ещё задолго до того, как слова сорвутся палачом со старческих губ. Что-то внутри завязывается в тугой узел.       Грейнджер всегда знала, на что она идет. В момент ее первого шага в темные болота, до конца сомневаясь в существовании бэлли, в момент поцелуя, отодвигая мысль о простоте сделки в дальний угол сознания, в момент, когда она услышала, что лекарство действительно есть. Она знала, что бесы возьмут свою плату. Чужими церковными руками.       И несмотря на это маленькая девочка внутри нее, искренне верящая, что в финале сказки зло будет побеждено, умоляла ее попробовать, невзирая на последствия.       Последствия ценой собственной жизни.       Она знает это, но когда ушных раковин достигает громкий голос священника, перед глазами начинает темнеть.       — Я обвиняю Гермиону Джин Грейнджер в колдовстве! — Его голос… Он отскакивает от стен, заливается в уши, проникает в мозг. — И требую наказания в виде смертной казни.       Истерический смешок ненароком срывается с губ.       Ночь, когда все услуги бесплатны.       Какой же ты все-таки паршивый лжец.

*

      Темнота. Кромешная и откровенно пугающая. Она бы в жизни не поверила в то, что этот пыльный мешок не способен пропускать даже мельчайшие частицы света, если бы сейчас он не был надет на ее голову.       Гермиона слышит гомон голосов, радостно подстрекающих к свершению, чувствует разлагающуюся еду, омерзительно скользящую под ее босыми ногами, ощущает мерзкий запах пота разгоряченной толпы.       Сколько их здесь? Десятки? Сотни?       Вертит головой, вслепую пытаясь ответить на стихийно возникающие вопросы. Как будто это что-то изменит. Как будто сухая рука, стальной хваткой удерживающая цепь на ее запястьях дрогнет и она сможет сбежать. Как будто люди вокруг оставят свой животный страх и не позволят ей сгореть в пламени благодарности.       Последний шаг. Старая веревка болезненно стягивает ее тело так, что Гермиона сливается со столбом, а грубый мешок оголяет глаза столь лихо, что в первые несколько секунд все кажется большим размытым пятном.       Зрачок фокусируется — сотня. Не меньше. Вся деревня собралась в нетерпеливом ожидании наказания. Не понимая, что наказание — это они сами.       Люди, ведомые страхом так сильно, что готовы сжечь ту, что дала им единственную надежду. Способную сделать что-то выше их понимания.       В сказках, которых своим ангельским голосом рассказывала ей мама в преддверии ночи, добро всегда побеждает зло. В жизни — зло — вечный победитель, а добро в качестве поощрения получает церковный суд и мрачные искры бегущие по поленнице.       Она дала им лекарство, не осознавая, что главный его ингредиент — это добро на смертном одре.       Поистине сделка с дьяволом.       Последнее, что Гермиона видит перед тем, как поцелуи пламени достигают сердца, серый, как грозовые тучи над их головами, взгляд.       И знакомые губы, до боли ожидаемо искривленные в ухмылке.       — Увидимся в аду, миледи.       Что же.       Хотя бы здесь он не солгал.