Sarei il tuo Pigmalione

      Старое здание Академии тяжело дышит в медленно опускающейся на город ночной сумрачности. Ветер, залихватски подвывая, забирается в каждую щель, протягивая свои щупальца в кабинеты и коридоры. В нескольких окнах тусклый свет перемигивается с набирающей силы луной. Большинство студентов в это время не остаются в стенах Академии, погружаясь в работу или вечерние развлечения. Многие, но не студенты факультета искусств. Особенно, когда промежуточный экзамен наступает им на пятки.       Где-то в коридоре Академии глухо хлопает дверь. От стука Кавех вздрагивает, и с его плеч ссыпается гипсовая пыль, копившаяся на одежде весь учебный день. Парень чихает, едва не сбивая всё то, что он лепил последний месяц. — Надо же, ты всё-таки жив. Последний час я стал подозревать, что тебя хватил удар, — тихий голос Альбедо заставляет Кавеха обернуться. — Ты стоял, не двигаясь. Впрочем, я не видел твоих глаз, возможно, они выдавали твою немёртвость. — Ты мог просто позвать меня, — Кавех потирает нос и морщится, понимая, что лишь больше размазывает белёсую пыль. — В этом бы не было эксперимента, — Альбедо пожимает плечами и возвращается к тому, чем занимался до этого — уборке своего рабочего места. Его кисти и рабочие стеки уже вымыты и стоят в стакане, а гончарный круг накрыт плёнкой. — Не понимаю, как твой парень терпит тебя, — Кавех вздыхает, вытирая ладони об и без того грязный фартук. — Иногда ты меня пугаешь. — Пять-шесть раз, — Альбедо тщательно вытирает руки, прежде чем брать папку с эскизами. — Чё? — Ты спросил, как он меня терпит. Пять-шесть раз. За ночь, — губы Альбедо принимают выражение, отдалённо напоминающее улыбку. Если бы этот странный человек вообще умел улыбаться. И шутить. Потому что даже такой одарённый чувством юмора человек как Кавех никогда не может понять, говорит его одногруппник серьёзно или шутит. — Избавь меня от подробностей, — он, в отличии от приятеля, улыбается во все зубы. — О. Ты считаешь, это подробно? Мне стоит обдумать и найти более подходящие ответы для таких ситуаций… — Просто иди уже к своему журналисту, пока он не припёрся к нам в корпус, — вздыхает Кавех, хотя на самом деле он был бы рад видеть Кэйю и убедиться, что от разговоров с Альбедо у него не свистит чайник и адекватный человек всё-таки он. Потому что находясь рядом с Альбедо, почувствовать себя неразумным довольно просто.       Одногруппник хмыкает и уходит, предельно бережно закрыв за собой дверь. Кавех остаётся один на один с мерзко скрипящим, не до конца закрывающимся окном, медленно застывающим гипсом и результатом трёх десятков практически бессонных ночей, проведённых в мастерской ради экзамена по скульптурной анатомии. На самом деле, он собирался работать с мрамором, но увидев цены на расходник, решил, что гипс сработает не хуже. И вот, с пылающим сердцем и взятой в заложники музой, его работа наконец была готова. Его совершенство. Его личное божество.       Из-за тусклого в это время света старых ламп, — основное освещение в корпусе выключалось в восемь часов вечера вместе с окончанием занятий, — скульптура выглядит особенно объёмной и практически живой, искусственность выдают лишь излишняя бледность и бесцветность фигуры.       Кавех отходит на несколько шагов назад, чтобы в полной мере оценить своё творение: высокую, почти двухметровую, статную фигуру, широкую грудную клетку, выдающиеся мышцы на руках и животе, пластичные бёдра — статуя напоминала античного бога, самого Зевса. Кавех вложил всю свою любовь к искусству и мужчинам в вылепливание из гипса каждой мышцы, каждой линии, если бы его творение было живым человеком, он бы не постеснялся обласкать его с крупных, устойчивых ступней с напряжёнными жилками до маленьких сосков и выдающихся ключиц. Больше всего Кавех намучался с волосами, они получились немного шапкой и с излишне топорщащимися прядями, но, в общем и целом, он был в абсолютном восторге от результата. Особенное наслаждение доставляло лицо: высокие скулы, волевой подбородок, лёгкая аристократичная горбинка на носу и уверенный взгляд. — Спасибо за работу! — парень устало хлопает сам себе и, ещё раз придирчиво осмотрев скульптуру, уходит к рукомойнику — смывать с себя грязь, пыль и в идеале — изнурённость, безусловно, упоительной, но долгой и трудной работы. Вытершись потёртым учебным полотенцем, Кавех потягивается до смачного хруста в спине и шее. Часы над раковиной отсчитывают без пяти полночь, и Кавех обречённо думает, как в очередной раз будет объясняться с дежурным охранником на выходе из Академии. Позади чудится какое-то движение, но рядом с корпусом — дорога, на улице ветер, от которого тени от деревьев причудливо качаются по стенам мастерской.       Перед уходом Кавех выключает оставшиеся лампы, и всё вокруг погружается в мягкую темноту, нарушаемую приветливо заглядывающим в окна светом луны. В его серебристой игре лицо скульптуры выглядит особенно задумчивым и каким-то одухотворённым. У Кавеха дух захватывает от красоты его создания, он замирает, не в силах оторвать взгляда. Он повинуется какому-то бессознательному желанию прикоснуться к идеалу, соединиться с ним и медленно шагает обратно к своему рабочему месту. Остановившись перед статуей, он кончиками пальцев касается гипсовой щеки — на коже остаётся след. Момент кажется ему таким волшебным, а шалость такой безобидной и наивной, что он, не раздумывая, поднимает голову и прижимается губами к холодному и немного влажному изгибу гипсового рта. Часы отбивают полночь.       Охранника на выходе не обнаруживается, и Кавех решает не дожидаться, когда его в очередной раз заставят писать объяснительную о настолько большой задержке. На его счастье, двери оказываются не заперты и, послав камерам слежения воздушный поцелуй, блондин выбегает из Академии на холодный ночной воздух. Ветер врезается в него, раздувая свободную рубашку на груди. Кавех чувствует странное опьянение, необычайно яркая луна кружит ему голову.       В воздухе звенит что-то особенное, магическое, оно искрится на пальцах, пробирается в лёгкие и оттуда расплывается по всему телу. Если бы Кавех был подобно своей бабушке верящим в сверхъестественное, он бы непременно решил, что его околдовали. Но усталость и извечная человеческая беда — рациональность, не дают усомниться в том, что именно так чувствуется облегчение и предвкушение отличной оценки за проделанную работу.       В дороге Кавеха сопровождает непонятно откуда взявшаяся и засевшая в голове песня, похожая на древнюю мантру. Такие мантры часто пела его бабушка, обещая, что однажды они помогут её дорогому внуку. Он машинально напевает: — Ом Бхур Бхува Сува-ха… Девасья Дхимахи… Савитур бхур бхува суваха…       Слова на непонятном для него языке словно бы сами срываются, рождаются внутри и требуют выхода, и Кавех, ощущая зарождающуюся с каждым словом лёгкость, повторяет странную тягучую песню снова и снова, пока не добирается до общежития. Ему кажется, он шёл по крайней мере несколько часов, так потерялось время, и хоть на самом деле общежитие всего в десяти минутах ходьбы, он не может перестать чувствовать себя так, словно прошёл пару километров. Возле самых ступеней ему снова кажется, что за спиной кто-то стоит, но когда оборачивается, никого ожидаемо не оказывается. Стоит Кавеху повернуться ко входу в общежитие, как чувство чужого присутствия возвращается. Такое же, как было, когда он остался один в мастерской.       Махнув перед сонным вахтёром общажным пропуском, он практически взлетает по лестнице до своего этажа. Отступившая на улице усталость накатывает в двойном объёме, давит к полу. Ему бы в душ, из волос никуда не делась гипсовая крошка, но сил едва хватает на то, чтобы добраться до комнаты и, небрежно сбросив грязную одежду на стул, упасть на узкую постель. Кавех зарывается лицом в подушку и блаженно стонет — мышцы наконец расслабляются и ноют после рабочего месяца. Он надеется наконец-то выспаться за все прошлые ночи, которые он спал урывками, абы как, лишь бы закончить свою скульптуру.       Стоит закрыть глаза, и в голове предстаёт образ прекрасного мужчины, сотворённого им из гипса. В этих видениях он совершенно живой, тёплый, Кавеху кажется, он слышит низкий хрипловатый смех и может прикоснуться к растянутым в улыбке узким бледным губам. Мужчина такой, каким он снился Кавеху весь месяц работы. Такой, каким он представляет его с самого детства.       Образ божества, великого и могучего знания, о котором бабушка рассказывала ему истории и которого он почему-то представлял так отчётливо, словно видел его каждый день. Кавех никому бы никогда не признался, но ему всю жизнь казалось, что бог, названный в бабушкиных рассказах Хайтамом, невидимой тенью был рядом с ним. Кавех грезил им, мечтал о нём, восхищался его умом и мужеством, а, создавая скульптуру и с каждым днём улавливая в ней всё больше знакомых с детства черт, в конечном итоге возжелал.       В сладком для утомлённого тела сне он видит его, снова и снова, следует за ним, влекомый завораживающим голосом и историями о неведомых странах, увлекательных приключениях. Во сне Кавеху кажется, что кто-то осторожно гладит его по голове и плечам, ему чудатся целомудренные поцелуи в лоб и затылок.       Под светом, проникающим в незашторенное окно, единственное в небольшой комнате студента, медленно появляется крупная тень. Луна освещает сероватые, с нежностью выточенные руки, блестят в её свете голубые глаза. На светлые волосы спящего опускаются осторожными касаниями пальцы. Тень нависает над ним несколько секунд и растворяется в наполняющем комнату мраке.       Кавех, не просыпаясь, переворачивается на бок, серебристый свет скользит теперь по умиротворённо расслабленому лицу, переливается на волосах и нежной светлой коже. Мягкие губы едва слышно шепчут любимое с детства имя: «Хайтам». Во сне парень совершенно не может видеть ни ставшей на краткие мгновения алой луны, ни сбитых порывом неизвестно откуда взявшегося ветра инструменты и мольберты в мастерской, ни того, как вспыхивают светом глаза гипсового творения.