За что лишают покоя

В предрассветной мари Лириэну показалось, что он видел сон, такой близкий к реальности, что ею и казался. В нем порывистый свежий ветер накидывал на еще полное юной беспечности лицо длинные волосы, словно формируя для бабочки кокон. Миг - и все преобразилось, упало, мир стал чернее ночи. И в этой ночи зашевелилось что-то огромное. Оно словно трепетало крыльями где-то высоко, но резко бросившись ему в ноги, обвилось вокруг чешуйчатыми кольцами. Серебряный змей, сложив маленькие крылья, будто пытался удержать его в видении. Длинная змеиная голова поднялась к самому его лицу и посмотрела, словно бы видела, восемью голубыми глазами. Несмотря на холодный цвет, они горели испепеляющим адом, пустыней, которая была ярче яви. Среди золотого песка темнела цепь следов. Видно, тот, кто прошел здесь, носил сапоги - следы были очерчены двумя подковами. Сзади имелись следы и от шпор, но принц никогда не видел, чтобы кто-то крепил на носки острия, и так низко, чтобы от них оставался след. Весь день он был мрачен и огрызался в ответ на просьбы. Круг неприятностей рос: единственный оставшийся с принцем всадник ушел ночью со своего поста и не вернулся. Один из слуг лежал в горячке. Оставался один только человек, слушающий его приказы. Решение было скоро: чтобы в кратчайшие сроки достигнуть Тансерштадта, Лириэн велел снять с лошадей большую часть поклажи и бросить возок. "Будете спать под открытым небом со мной, и есть придорожную траву, если понадобится" - таковы были его слова. От свиты из детей юга, щедро предложенной унгорейским царем, он и теперь отказался: - О, Амарис, отряд будет нуждаться в обозе и лошадях, что будет тормозить меня. И свои вещи я вынужден оставить здесь, чтобы быстрее лететь навстречу своей судьбе. Дней у меня все меньше. Оставь их лучше, чтоб охраняли твою власть. - Твой отказ оскорбляет меня, о, принц Лириэн. Правнук самого Хора, всадника Реки, я могу и сам о себе заботиться, и мир превносить всюду, но власть мою они не охранят. Не станет меня - кто будет на моем месте? Видел ли ты моих сыновей, о, принц? - Я видел лишь, что их ты щедро заменяешь их присутствие женами, о, царь. - Как и в прошлый твой приезд, одна Найдинирет будет моей наследницей, моя вторая жена, дочь сына сестры моего деда, Нитана. Но не будет у нее наследников - и придет война. Будет хоть одно дитя нашего рода - мир будет править победу. - Вот и ответ тебе, Амарис, почему не нужны мне твои воины. Пусть лучше они состарятся, чтоб делить твой трон, чем погибнут все до единого в битве, влекомые тем же желанием служить престолу, что и ты, без всякой надежды на успех. - Священны твои слова, бьющийся с Демоном, но они тем более оскорбляют меня. Ничего более сделать для тебя я не могу, так иди же из моей страны, принц Лириэн, один. Едва Мэйрабэлл поднялась над горизонтом, показав полный диск, ворота города закрылись за группой, теперь насчитывающей всего четверых. Уныние рассеивалось над ними. Только Бериллион, казалось, не утратил духа при виде ожесточенности в глазах Лириэна. Стараясь развеять тоску принца, он говорил с ним о жизни. - И что же, все зря, - почти утвердительно говорил Лириэн, при этом снаружи изучавший спокойствие, - все, чему я учился, все, что полагал своим - зря? Не ради единственного мига торжества, а ради того, чтобы сгинуть в демоническом чреве. - Ты силой воли плавишь мир, о, принц, - отвечал ему Бериллион, - почему бы тебе ей же не выйти из схватки победителем? - Победить бы я мог, будь мои члены так же ловки и умелы, как раньше, а сердце не содрогалось от мысли, что я вещаю лишь святотатство и разорение. Ради мести единой я вернулся в мир живых. Боги вряд ли оставят мне много времени после, ведь никогда уже мне не быть здоровым и жизнеспособным. Ты сам видишь - раны мои не закрылись, пусть прошло уже довольно времени. - Ещё не так много минуло, о, Лириэн. Небесная кровь неизвестна мне, но, знаю, она сильней; я верю - тебе лишь нужно ещё немного. - Я точно чувствую: не отойду от грани. Та сила, что еще держит меня здесь, она, знающая все, не верит в меня. Я зову свое тело вернуться - оно отзывается лишь глухой пустотой. Нет мне ни прежних радостей, ни отдохновения. Каждый миг мой мучителен, и только потому я не падаю наземь, и не кричу от боли, что мои спутники перестанут повиноваться мне, дай я слабину. - Но я помню, ты был счастлив, убив летучего змея, - возразил Бериллион. - А спутников у тебя и так все меньше и меньше. - Да, радость битвы не оставила меня. Но рука моя если и поднимет меч, то уступит даже руке Сайэруны. - Почему бы тебе не попробовать? Научи ее, и она будет тебе предана. - Она уж предана, и сильно. Будь я не принцем Дня, то я бы с радостью взял такую в жены. Но мне отведен вместо и любовницы, и жены - Вран Хелены. Всякое, правда, бывает, и, может быть и так, что я смогу еще кого-то чему-то научить... но не Сайэруну, нет. В ней нет ничего, что просило бы ей длинное оружие в руки. Удел ее - тот танец, где она размахивает кинжалом, но не более. - Но мне кажется... что ты, принц, ошибаешься, как древние хозяева наших лесов, огромные звери, что мы зовем бгорси, если думают, что гончие псы не причинят им вреда. В груди у Сайэруны очень смелое сердце, иначе она бы не спаслась из гибнущего мира. - Это в легендах одни чистота души и отвага позволяют героям проходить страшные испытания. Как по мне, этого недостаточно: нужны опыт, подготовка, и зачастую физическая сила, если уж пытаешься идти честным путем. А вот путь презренный требует только хорошо подвешенного языка. Они выбрали необычное направление: как только лес встал стеною вокруг, принц показал свернуть с дороги, и пойти прямо через заросшую просеку, едва просматривающуюся среди чащи. Под копытами коней, в прочем, иногда был глухо стучал булыжник, пусть обильно пробитый травой и засыпанный листьями, но все ещё довольно крепкий. Мостовая эта была построена ещё в незапамятные времена, когда дорога вела в столицу всей Лианеи, но вот уж три века, как люди покинули Великий лес, и старались обходить его стороной после сотрясший весь мир гибели Эргедрока. Многие цари и короли, чтоб соединить земли двух государств короткой дорогой, пытались восстановить древние мостовые - но каждый раз бросали это, ведь редкий человек хотел заходить в чащу, пронизанную гнилостной сетью заброшенных селений, где никто не сдерживал силы забытых тайн, помимо призрака самого города. Чужеземные спутники Лириэна согласились с тем, что этот путь просто не используется за давностью лет - и только Настимин с опаской осматривался по сторонам. Но и он не перечил, и на закате следующего дня зашли под сень могучих деревьев. К восходу ночной звезды, принц, все же, сменил гнев на милость, и в небольшой проталине в лесу, просматривавшейся шагов на двадцать в каждую сторону, свил свежие ветки поросли в плотный кокон, подобный домам в Варде, обители эльфов, что знают язык растений, чтобы укрыться от ветра и ночного холода. Там он, впервые за долгое время, достал из серебряных ножен свой меч. Вран Хелены был выкован в далёких зазвездных краях много тысяч лет назад божественным кузнецом, Хагеном Ортельским, для жены солнечного Тарсиса, Гхелеис, судьи средь богов. Бронза его была темна, как Дно, с которого когда-то была поднята она; гарда была в форме ворона, в глазах которого мерцали драгоценные рубины. Не один десяток рук сменил он, не один раз стиралась кожа на рукояти - но меч не поблек, созданный для вечности. Поставленный остриём вниз на землю, он уходил в нее полностью под собственным весом. Ни оселка, ни кожи ему не требовалось для остроты. Принц подозвал к себе Сайэруну. Девушка, уже трижды обиженная и ошеломленная, все же тянулась к его выделяющейся средь других фигуре. В обезображенном лице ещё читались прежние гордость и красота; Сайэруна не знала Лириэна до встречи с демоном, но пыталась представить, каким он был. Верно, раньше в этих пальцах, теперь неловко держащих священное оружие, была сила, и жесткость, и бронзовый клинок ложился в эту ладонь как влитой. В прочем, и теперь было в принце для танцовщицы некое очарование: пусть немощно было тело его, пусть с трудом давались ему и простые вещи, в глазах цвета небесной лазури звездою сияла яростная решимость, огромная сила, сдерживаемая лишь в пору огромным усилием. Это пугало, но это и притягивало. Пусть Лириэн и был мрачен, жесток и немногословен, но, все ж, не прогнал ее, не издевался без причины, но с удовольствием просил и слушал рассказы ее о родине. Восхищение и интерес принца к нехитрым подробностям жизни Сайэруны вызывали в ней вяжущее чувство благодарности. - Да, мой господин, - танцовщица села на податливые ветви, напряжённо поджав ноги, словно готовая снова встать. - Ты веришь в первых богов, - сам для себя неожиданно начал принц, - но уши их глухи к мольбам в глубинах Страны Тусклого Серебра. Тот, кто жил с тобою в одном краю, пробудил ревность в их душах, и боги сошли со своих тронов, и убивали друг друга. Немногое осталось с тех пор неизменным, но - вот - одна из таких вещей, что времени неподвластны. Когда Ортелльский кузнец отлил и украсил сей меч, едва ль думал он, что оружие это переживет свою хозяйку, но трудился на совесть. - Как же зовут этот меч? - Narrar Helnar, Вран Хелены, - Лириэн вытер пошедшую от усилия заклинаний носом кровь, и провел серо-розовой влагой по мечу. Чуть задержавшись на клинке, она исчезла, словно впитавшись, и только аловатый отбелск остался в том месте, где были его пальцы. - Он пьет кровь, как воины древности пили кровь своих врагов. Лириэн рассказал девушке историю Ворона, и, потешаясь в своей душе, спросил, держала ли она в руках нечто подобное, смотря в глаза, полные благоговения. - Да, принц Лириэн, но оружие не столь благородное, - к его удивлению, ответ был положителен. - И какое же оружие по-твоему неблагородно? - То, что подкрадывается незаметно, о, господин. Когда гиб Милин, в удушье люди искали спасения, убивая друг друга. Но тщетно, - ее голос дрогнул. - и мои ножи, с которыми я танцевала, не остались со мной. Я один оставила... оставила, - прежде рассказывавшая спокойно, Сайэруна Сао Ооганессе Одан, наконец, поняла, что это не сон, и - все родное и дорогое ей погибло безвозвратно. В беспросветной тоске слезы, не имея над собою власти, хлынули из глаз нездешнего янтаря. Девушка плакала по всём утраченном, обнимая ноги принца. Он молча ждал. Ему хотелось оттолкнуть ее, уйти, не видеть этих слез - но он не мог и не признать, что незаметно плачет с ней об ушедшем невозвратно, фатально, навсегда. Лириэн видел перед своим внутренним взором якорный канат, натянутый до предела, переливающийся капельками воды на волокнах. Это было его терпение. Как не порвётся канат, не выступят на лицо его чувства, надежда ли или отчаяние, блаженство ли или мука, ничего не покажется, пока он сам не решит показать. В глазах принца не было жалости, как не было и гнева. Их холодный, синий, словно смерть, отблеск в тусклом свете ночной звезды испугал бы любого, увиденный впервые. Бериллион, обследовавший окрестности, замер, зачарованный, занеся лапу для того, чтобы сделать шаг. Настимин поежился от холода, пусть ночь была ещё теплой. "Вот почему у него голубые волосы..." - подумал волк, чувствуя, как в воздухе проступает морозное веяние. "Ты увидишь свет сквозь страдание, как вижу его я" - думал Лириэн. В нем все царствовала бесчувственная пустота, но то было чувство тела. Разум его восставал, словно атлет, играл мышцами, похваляясь своей силой. Магия, которой он учился всю жизнь, теперь отдавала свой долг - злость питала ее. - Все однажды умирает, и ничего не остаётся от него, - заговорил принц в воцарившейся холодной тишине, непонятно, к кому обращаясь, - все красивое и живое станет безобразным и недвижным. А после обратится в ничто. Даже памяти не останется, как бы люди не надеялись на это. Никто не будет плакать по тебе в беззвёздной ночи, и ты ни по кому не заплачешь однажды. Настанет день, - и ты умрёшь, как твой мир. Ни мысли, ни чувства, ни общества. Найдя твои кости, никто не узнает, какой ты была при жизни. Даже если в твоей гробнице будет описана твоя жизнь, почувствовать ее они не смогут. Тебя ждёт лишь вечное одиночество, которого ты не поймёшь. Все подвержено ему; каждый день ведёт к нему. Но лишь почувствовав его приближение, люди понимают ценность тех мгновений, пока они ещё живы. Не стоит Эльвия слез, и ты не стоишь. Сказав, он грубо одернул ее, с неожиданной силой оторвал от себя отливающие голубым руки и оттолкнул девушку. Принц тяжело поднялся и стал надвигаться на нее: - И чтобы больше не видел я твоих слез, - его шаги поселяли в ушах неживой звон, пусть он и шел по мягкой земле, - ты и представить не можешь, сколько сил я прилагаю, чтобы терпеть твои выходки. Соизмеряй свою наглость, ver toysere skrara. В посвежевшем воздухе, словно брызги разбитого стекла, из ночного тумана посыпались только что замерзшие градины. Миг силы, в прочем, был недолгим: колени предательски подогнулись и вместо следующего шага принц упал, едва успев подставить руки под удар о землю. Настимин, в этот момент собиравший из хвороста очаг, бросив ветки, поспешил к своему господину. Бериллион же, оторвавшись от синего взгляда, бросился к Сайэруне, забившейся в угол земляной расщелины, как пёс к упавшему хозяину. Белоснежный зверь напугал бы ее, не будь достигнут ещё предел для страха. Волк лег подле нее, вылизал слезы с лица, согрел теплотой своей шерсти. Ему было жаль девушку, он не понимал действий Лириэна, но не знал, как их изменить. Юноша уже носил ей цветы, пойманных в лесу зайцев, показывал звёзды на небе. Бериллиону была приятна радость ее одинокой, не расслабляющейся души. В прочем, по той же причине ему был симпатичен и Лириэн, но, пусть ему и было во сто крат хуже, принц был воином, без сомнения, великим воином - жалость к нему была бы оскорблением. Слуга же был одного мнения с тем, кому служил. Так, в прочем, часто принято у слуг, и по части характера тоже. Не говоря ни слова, Настимин подбежал к Лириэну и подставил плечо, чтобы тот мог подняться и вернуться назад, посетовал на содранную повязку и пошел к своей лошади, на которой вез торбу со свежей тканью. Мысли принца были отнюдь не холодны, как могло казаться. Что-то древнее, темное ворочалось в его душе. Это ощущение могло повергнуть в ужас, но, оседлав его, Лириэн чувствовал... свободу? Пустоту? В нем не было тревоги, и ясна была цель, и вновь, может быть, он мог сиять, как прежде, озарённый пусть не сиянием грациозной легкости, но... силой? Пусть это и казалось силой, но... пугало. Что раньше могло внести страх в его душу? Хор смутных голосов, которые, как говорят, поют одержимые песни в стенах бесконечного колодца, которым оканчивается последний миг жизни? Едва ли, ведь это не конец. Едва ли, ведь это ему не грозит, он попадет в Серые Поля, как другие, в чьих жилах течет бледная кровь. Но... нет, был, все же, один страх - никогда больше не знать... скорости, ветра, свободы. Не мочь бороться. Нет, не владеть злостью, обращающей воздух в лед, не так страшно, как лежать без движения, не мочь защититься. В прочем, он мог защититься тогда - память услужливо поднесла то событие, что разделили жизнь Лириэна на "до" и "после". Скрепя сердце, он видел под ресницами это воспоминание, не останавливая. Смотреть было больно, словно снова демон рвал его на части. Раньше он не решался вспоминать до конца... Шум ветра, на грани слуха, на грани терпения. Встреча с сухой, крошашейся песком землей. Принц видел как будто сверху: вот он летит к ней, вышвырнутый из седла. Пытается закрыть лицо и шею плечом, но сила удара была слишком большой. Песок сдирает одежду и вместе с ней кожу. Демон приближается, песок становится как туман, заслоняя обзор. Он собирался подняться, вытащил меч из ножен, порвав ремень, но... не успел. Может быть, на долю секунды, чтобы отскочить. Словно мешок с перьями, демон снова сбил его с ног и потащил... Лириэн почти увидел, как по-детски, отчаянно закрылся правой рукой от... то ли от демона, то ли уже от женщины. Наверное, все же, от демона, ведь в следующий момент его поддели на клыки, и перевернули. Сознание помутнело, грудная клетка сложилась под новым ударом. Принц не мог вспомнить, как снова увидел небо. Рука, которая держала меч, превратилась в окровавленные ленты и будто уже была отделена от плеча. Тогда, именно тогда он увидел ее, эту женщину. Рыжую, словно огонь, с перекошенным от ярости лицом. Снова когти, снова пытался закрыть шею, и они пропахали глубокие борозды в уже искалеченной руке, порвали щеку, сломали и выдрали ключицу и утонули в грудных мышцах. Вайория с неожиданной силой наступила на показавшуюся кость. Она хруснула, но не сломалась. Друидесса продолжала давить каблуком. Снова пропуск. Снова удар о землю, или, может, его пригвоздили к земле. Захлебывающееся дыхание. вспышки неземных глаз, не таящих ни капли разума. Нож в изящной руке. Она перехватила его острием под ладонь и колола, колола, колола, но от ярости не попадала в сердце. Пнула сапогом, мешая сломанные кости. И как в ней могло быть столько силы... Снова пинок, теперь сверху, выставленным узким каблуком. Снова пропуск, снова пинок. Ворон. Она подобрала его с земли, и водила острием по замирающей плоти. Размахнулась, как топором. Душная тьма, холод на коже. Медленными толчками густая светлая кровь растекается под ним неровной лужей, вытекая из рассеченного бедра. Почти ничего не видно, но... кажется, Вайория поставила Врана вертикально и он медленно пошел вниз, прошел между ребрами и вышел из спины, и только зацепившись рукоятью, остановился. Другидесса никуда не ушла, она еще долго глумилась над остывающим телом, но Лириэн этого уже не видел. Был только мрак, без падения, без голосов - только мрак. Когда остекленевшие глаза снова стали видеть, или, так, по крайней мере, он вспоминал - было уже утро следующего дня. В зябком рассветном свете бурая фигура ходила и собирала что-то с земли. И снова темнота. Кто был той фигурой? Кто выдернул меч и положил его рядом? Что она собирала на берегу озерца..? Никогда раньше он не просил у невидимых магических рек таких ответов, как теперь. Лишь одно он ясно видел: из вечера в вечер он будет спрашивать, где опускается на ночлег Вайория. И будет видеть дом, где прежде они были вместе, и сердце его будет наполняться не тоской, а жаждою мести. И будет ему в предрассветной мари видеться демон, рыщущий по неведомым полям. Ни покой, ни отдохновение, ни терпение, нет. Только одного он не увидит и не услышит - как в вышине, дальше, чем светит Мэйрабэлл, Кэрис вплетает алую нить в его судьбу, и обрекает его жить и не ведать пощады ни себе, ни другим. Невольно Лириэн вспомнил сказки, слышанные им в детстве, о героях давно ушедших времён, духах и божествах, что когда-то ходили по земле. Герои не всегда были вполне сильны, чтобы совершить подвиг. Тогда, чтобы придать сил, боги посылали им одержимость, вручая отравленный дар. Слабый телом с ним обретал нечеловеческую силу; добрый и мягкий познавал ярость; не искушенный знанием мог видеть будущее. Уже отхлынувшая решимость первых дней вернулась к принцу. Нетвердость его растерянных движений исчезла. Если ему покровительствуют свыше, то злость пойдет ему лишь на пользу, придаст сил - он должен был проверить. Протянув руки в приветственном жесте, он сидел на ветвях, поднимая глаза за тусклым шаром Радданы, обителью Теирнеадот, старшей дочери Нерейдэ Меиди. Ее свет не слепил глаза принца. Казалось, он даже мог различить движение внутри. Клокочущая, словно бурный поток, торжествующая сила окутывала его как облако и билась в груди вместо сердца. В мгновение Лириэн забыл обо всем случившемся, о боли, о бессилии, о скуке, даже о тех, кто был рядом. Осталась лишь жажда, болезненно горячая, неутомимо ищущая насыщения. Но этот миг тоже кончился скоро - в глазах потемнело, руки упали безвольными чурбанами. Губы снова ощутили кисловатый привкус крови, тонкой струйкой сочащейся из свернутого набок носа. Кажется, на долю времени он даже потерял сознание - когда багровые круги стали раслываться, возвращая место зрению, Настимин не только успел снова вскинуться, но и уже его лицо, полное беспокойства, было слишком близко, чтобы видеть за ним еще хоть что-нибудь. Ошибся, жестоко ошибся - и возмездие было также жестоким. - Мой принц, - голос слуги казался еще далеким, - да не будет это воспринято как наглость, но, может быть, тебе стоит питаться не одним вином, если уж ты не можешь жить без чар? Ответа не последовало, но Настимин, уже долго знавший Лириэна, тут же понял, что лучше бы ему сейчас молчать. И, ведь юноша дорожил расположением принца, то тут же последовал этому совету, выраженному в глазах цвета смерти; и все же, он не переставал удивляться резкой смене настроения своего повелителя. Никогда слуга не видел злости принца, его скандалов и ссор. "Кто знает, - думал Настимин, - может, он в жизни с кем-то и ругался, да только никогда не позволял посторонним этого услышать. Как же страшно! Из похожего на яркую южную птицу, легкого на подъем, смешливого... юноши, и пусть Лириэн и был сильно старше Настимина, но его любопытство и непосредственность легко могли обмануть, всеобщего любимца, - так казалось, - принц за какие-то несколько недель превратился... Нет, он не постарел в один миг, как это превращение назвал бы поэт. Он превратился в героя страшной сказки, кого-то из тех, кто бродит по земле, не находя смертного покоя." *** Вкус прежних эмоций сменился кислым послевкусием, словно плохое вино. Все чувства снова распались на боль, перестав быть собою. Осталось только одно - ледяная глыба терпения, там, где она всегда и была. Как часто он прибегал к ней! День за днем, давя ею страх, обиду, неприятие, Лириэн связался с ней сильнее, чем с чем бы то ни было другим в своей жизни. Словно порыв свежего ветра в душном подземелье, принц почувствовал и осознал то, что казалось ему минуту назад невозможным: так было всегда. Единственной его отдушиной была красота мертвой древности, все же иное - условностью, попыткой избежать одиночества, отречения от мира. В поисках он, словно непоседливый ребенок, подбирал то то, то это, и тут же бросал, потеряв интерес. Лишь от одного трепетало его сердце: от величия останков прошлого, словно кости колосса, виднеющихся на земле. Мертвое это величие было ему родно. В тишине и молчании когда-то и звук собственного голоса казался незнакомым ему. Краски людской жизни вскружили принцу голову, заставили измениться внешне, и заставлять себя превращаться в пульсирующее чувство... Но внутри всегда была холодная тишина. В этой тишине он слышал себя, и в обсерватории его разума ходили поистине грандиозные вереницы событий и личностей. Лириэн слышал голоса предков и видел их давно закрытыми очами; слышал грохот сражений, отгремевших тысячи лет назад, песни и молитвы тех, чья память давно утеряна. Уходя из Тансы, принц мечтал обрести покинутый Арвалор, узнать тайны древней столицы, ее величие в миг перед гибелью. Самым же лакомым для него пятнадцать лет назад было найти руины башни, где заперлась королева Кэрис, обрести ее рукопись Книги Судеб, написанной на древнем языке, на слух не имеющем ничего общего с любым из живых языков. Ветер то и дело забрасывает слишком короткие, чтобы их собирать, волосы на лицо. И нет движения, чтоб их убрать, они впечатываются в постоянно трескающуюся корку, закрывающую все, что было когда-то лицом, ниже линии от левой брови до подбородка. В прочем, это лишь неудобно - ведь, истинно, это мелочь - он даже не чувствует того, что ниже. Но - выше шеи. Да, смертное зелье притупляло чувствительность, и ад собственного тела казался подчас далёким , как колкие звёзды, но, всё-таки, пусть и из-под тяжёлого вала, притупляющего все эмоции, боль, все же, показывалась. Конечно, он ее чувствовал. Но, путаясь в собственных мыслях, открывая двери ненависти и отчаянию, порой - не замечал. А стоило только заметить это счастье - она уже была тут как тут. Казалось бы, ощущая ее все время, при каждом движении, можно было бы привыкнуть - но нет, каждый оттенок был особенный, мучительный по-своему. И так, не считая дни, а считая вдохи и выдохи, перемежающиеся удушливым кашлем - так кровь, поступающая из лёгких, находила свой выход. Только вдохи и выдохи, на фоне которых все незначительно, и благодарность высокой луке седла, позволяющей делать вид, что можешь держаться прямо, давая призрачную надежду на то, что еще не все потеряно. И среди них, как молния среди грозовых туч - движение: возжи, знак к остановке. Опереться на руку, почувствовать ее предательскую дрожь, но удержать. Кляня свою и человеческую слабости, не упасть, не перенести весь свой вес. Собрав всю волю, все внимание, не промахнуться мимо стремени, не прервать движения - спешиться. Идти... садиться, ложиться, отчаянно чувствуя под собой чужие руки, снова вставать... и не проронить ни звука. Не кричать, пусть и так хочется кричать. Говорить... Разлеплять затекшую мутной лимфой, отходящую от губ кожу, пытаться напрячь содранные, почти потерявшие чувствительность, мышцы, и все равно слышать лишь невнятный, негромкий, не свой голос. Спеша и мешаясь, как будто и владелец его - не он сам, не принц Лириэн, чемпион, потрясавший копьём перед стадиумом, а безумный старик, словно нектар, лакающий те жидкости, что спускают в стоки алхимические лавки. Вдохи и выдохи, медленные, короткие мысли, вопросы, сами по себе являющиеся усилием - что уж там до ответов. Ночь, день, цветы, листья. Плач, какие-то разговоры, жалобы. Как они ещё жалуются, ведь они дышат свободно, даже не замечая этого Слякоть мокрых, сползших, разложенных бледной кровью бинтов, которые и новыми, наполненными целебными мазями, были мерзки. И никакой надежды.