withering

Сигарета, зажатая между тонкими длинными пальцами, медленно тлеет. Казуха заходится кашлем и слабо морщится. Похоже, ему осточертело даже это. Голова кажется слишком тяжёлой и горячей — хочется прижаться к чему-то прохладному и отключиться. Достав руки из карманов старой куртки и зажав уже почти окурок губами, он касается сухими ладонями холодной стены дома слева от себя — на незастеклённом балконе самое то. Глаза слипаются, дыхание замедляется, а в голове становится совсем пусто. Хорошо. Сейчас у Казухи не остаётся ни одного повода для волнения, хотя он для этого сделал минимум — пару глубоких затяжек. Откуда-то из квартиры доносится грохот. Он сразу понимает: входная дверь. Возможно, один повод всё-таки остался. Скарамучча сегодня оказывается особенно не в настроении: тяжело вздыхает и ненадолго прикрывает глаза, как только натыкается взглядом на Казуху. Похоже, пришёл он зря, думает Казуха и, пожав плечами, снова выходит на балкон, одетый всё в ту же чужую куртку, тонкие шорты и резиновые тапочки. Но вот сигарету достать приходится новую — бычок от старой благополучно отправляется лететь с балкона. Спустя две такие же глубокие затяжки из открытого окна квартиры доносится громкое: — Блять! — А затем какой-то грохот и топот. Окно резко захлопывается — ещё чуть-чуть, думает Казуха, и дом бы затрясся. Со Скарамуччей тяжело, сложно. Казуха, прекрасно это понимающий, понимает так же и то, что без него долго не протянет — хотя не очень-то и хотелось. Иногда ему кажется, что для Скарамуччи причинять боль всё равно, что зацеловывать его щёки по ночам. В смысле так же естественно. Конечно, эти отношения — ровно как и они сами — очень странные, но какой смысл что-то менять, если лучше уже не будет? Казуха знает: сейчас Скарамучча позлится, что-нибудь сломает, но потом обязательно придёт за ним и оставит извиняющийся поцелуй на уголке его обветренных губ. Все дни как один — возможно, так оно и должно быть.

~

За спиной дёргается ручка балконной двери, а затем слышится тихое шарканье, едва похожее на шаги. «Устал, — выносит вердикт Казуха. — Как и вчера». — Почему ты опять в этих шортах? — Скарамучча встаёт рядом и всем телом наваливается на перила, опершись на локти, но на него не смотрит. Казуха лишь пожимает плечами и сбрасывает окурок вниз. Провожает его взглядом, пока тот совсем не теряется в темноте ночи. Скарамучча устало трёт глаза пальцами и склоняется ближе, обдаёт губы Казухи тёплым дыханием. А затем утягивает в медленный поцелуй. Казуха с удивлением не замечает едкого сигаретного привкуса на его языке. Значит, работал. Его губы для Скарамуччи оказываются лучше всякого никотина — он целует так жадно, так отчаянно и глубоко, что Казуха задумывается: не стал ли он за эти несколько часов этой тлеющей сигаретой? Он хмыкает в чужие губы: было бы символично. Поцелуй выходит каким-то слишком переполненным чувством вины, и это определённо не то, чего он хотел. Эти чужие губы оставляют едва ощутимый из-за холода поцелуй на носу Казухи. Он слабо морщится и наконец переводит тяжёлый взгляд на Скарамуччу. Тот тяжело вздыхает и касается его ладони своей, забирается под воротник куртки, тёплым носом чертит линию по холодной шее: от выпирающей ключицы до самого уха. И ласково шепчет: — Пойдём. Эта однообразность обязательно доведёт Казуху. Когда-нибудь точно.

~

Утром из цветочного, в котором подрабатывает, Казуха прихватил небольшой букет ландышей и поставил в странную вазу. Сейчас, пока Скарамучча копается в полупустом холодильнике, он замечает разбитое стекло в мусорном ведре и цветы в раковине. Тяжело вздыхает. Скарамучча оборачивается и, заметив, куда направлен его взгляд, поджимает губы, но молчит. Казухе тоже слова кажутся лишними — возможно, потому что они тоже уже ничего не изменят. Иногда он задумывается о том, что им обоим осталось совсем немного, — и это действительно даёт надежду на скорое облегчение. Казуха стягивает куртку и уносит её в прихожую, но резиновые тапки не снимает. Квартире Скарамуччи действительно очень плохо: ремонт старый, немногочисленная мебель разваливается, ходить в ней по полу босиком точно не стоит. Затем он заваливается на дряхлый диван и откидывает голову назад, жмурится — тускло светящаяся лампочка противно моргает. Чувствует, как диван прогибается под усевшимся рядом Скарамуччей, и поворачивается к нему. Его беспокойный взгляд скользит сначала по лицу, задерживается на обкусанных губах, затем спускается к ногам. Ладонью он накрывает ещё холодное бедро Казухи и несильно сжимает. Губы мягко касаются его щеки сначала один раз, потом второй, третий… дальше Казуха не считал — он знает, что поцелуев будет восемь. Семь в щёку, и один — в губы. Точно так же, как и вчера, неделю назад, две, месяц. С мыслью о том, что когда-то это точно закончится, Казуха забывается, как только Скарамучча добирается до его губ — тот самый восьмой поцелуй. «Как же хочется не чувствовать. Совсем», — проносится в его до этого пустой голове. Он, разозлившись, жмурится и жмётся к Скарамучче сильнее, до боли сжимает его плечи тонкими пальцами и трётся промежностью о твёрдую ширинку джинс. Казуха тихо охает, когда чужие пальцы забираются под тонкие шорты, сквозь которые отлично видно его полувставший член. Кожу на шее сильно прикусывают — так, что ещё чуть-чуть, и она останется у Скарамуччи во рту. Он торопливо расстёгивает свою ширинку и тянет джинсы вместе с бельём вниз, приподнимаясь. Казуха утягивает его в новый поцелуй. Он получается ещё грубее, ещё резче и глубже. Наощупь он касается члена Скарамуччи и резко, без промедлений садится на него. Его глаза закатываются сами собой, а с губ срывается громкий выдох — то, чего ему так не хватало. Скарамучча толкается навстречу и сильно хватает его за бёдра.

~

На том же самом балконе и в той же куртке, но уже в чужих штанах и ранним утром сигарета по вкусу совсем отличается от вчерашней, вечерней, и, кажется, даже тлеет по-другому. Особенно если она идёт вместо завтрака. Синяки на бёдрах приятно ноют, горло саднит — Казуха снова заходится кашлем — а в пустой голове появляется совсем не беспокоящее «всё и так довольно неплохо».