Звездочёт

      Последняя песчаная буря прошла спустя три дня осаждения столицы Пустыни. Замок был весь облуплен песчинками, пол и стены покрыты песком и пылью, а водоём превратился в кашу из грязи: у людей едва получалось добывать воду, перетаскивая тяжёлые бочки с песком, который они просеивали через ткань, надеясь хоть на глоток воды. Отсутствие воды знаменовалось голодом.       Три дня назад, когда канга легла на шею жрецу, всё вдруг успокоилось — это радовало народ, но не нового царя и его свиты служащих. Заточённый теперь доставлял много хлопот, несколько пугал и заставлял сомневаться во всём, что делал завоеватель трона. А тем более — хоть вечная буря стихла, но пески продолжали заворачиваться воронки голодомора.       Натура божественная, благосклонная к народу — думается, Мафусаил даже представлял благосклонность божества к нему. Всё-таки братец спас его от смерти в песках от проклятья, хоть и кинул в темницу, подумывая наградить его самым грязным клеймом во всей свите служащих царю. А ведь это сделано в благих целях! И после всего этого Покровитель получает в ответ язвительную улыбку и бред сумасшедшего. Видимо, божество не стерпело такое грязное оскорбление своей натуры и насильное свержение. — Вот уж уродство! Сикоракса… как тебе только в голову взбрело назвать свою страну так паршиво?.. — Мафусаил скресщивает руки, смахивая ленту повязки на голове. Небольшие косички бились о лоб от лёгкого ветерка, просачивающегося из распахнутого окна. Жрец, сидящий напротив, лишь улыбнулся, не поднимая головы. — Хоть ты и покровитель, но признаёшь, что страна принадлежит мне, — с долей ехидства произносит жрец, поправляя платье на ногах. — Ты правишь моей землёй, человек, — будто бы очерняя происхождение правителя, произносит божество, опуская голову ещё ниже. Выцвевшие под пустынным солнцем волосы закрывали худое смуглое лицо, острую улыбку и ненавистливый взгляд. Золотые украшения в волосах звенели колокольчиками, когда ветер настигал и его, преодолевая препятствие в виде широких плеч вояки. Мафусаил тут же вспыхнул, бросаясь к божеству и хватая его за челюсть, сжимая щёки до ощущения зубов. Тот лишь улыбнулся, выдавливая из себя смешок. — Ты без меня пустое место, царь, — тянет жрец, пальцами впиваясь в запястье мужчины. — Под этой кангой скрывается твоя смерть, и ты это знаешь. Кишка тонка, чтобы разделаться с сосудом знаний и силы. — Неуязвимый ублюдок… — хрипит Покровитель, давая пощёчину жрецу. — Помойка. Жалкий наложник, так и хочешь, чтобы твой рот был наполнен дерьмом и чужим семенем…       Божество ахнуло, когда рука правителя опустила его. За несколько дней он привык к оскорблениям, так что выслушивать их стало в удовольствие, в особенности, если это делает правитель Пустыни. Слабый ребёнок, который отобрал у него трон, якобы во спасение народа. Хоть жрец и понимал, что его проклятье несёт смерть всему живому, но такой подлости он не ждал. И тем не менее, его не убили, а просто сослали в темницу, а теперь издеваются на глазах пустынников, охраняющих зал для слушаний. А ведь именно божественная сущность даровала Пустыне жизнь, а вот как расплачивается за благие поступки. Это не его вина, что проклятье коснулось души. — Ты, братец, перегибаешь… — вставая со стула, жрец подошёл к Мафусаилу и сорвал с его шеи смоляный кулон. Последнему жест совсем не понравился. Он разозлился ещё больше, ведь драгоценности носили для него личный характер, хранили трагичные тайны. А ведь жрец будто бы всевездесущий, знает о каждой ниточке в жизнях народа, живущего среди барханов, а поэтому и давит на больное, ступая на злые провокации. — Хочешь, чтобы мой рот был наполнен семенем? Так давай! Сделай это прямо сейчас, царь! — наверняка он играл с огнём, зная, что его не тронут — рука не поднимется. Только есть одно но: перегнуть палку может абсолютно любой, как и получить наказание.       Дав ещё одну пощёчину, мужчина схватил жреца за шею, сдавив горло до хрипа. Жрец бросает попытку вырваться, высвобождая лицо из-под навесы волос, которые липли к губам и вспотевшему от напряжения и жары лицу. Кулон падает на пыльный пол, пальцы разжимаются и дергаются от напряжения, пока на лице начинает плясать оскал. В глазах жреца разгорается костёр насмешки, самодовольства, будто бы Солнце Пустыни радуется победе — смог надавить на больное. А после самодовольство сменяется страхом, когда ничего не меняется, а хватка становится туже. Мафусаил скалится в ответ и дёргает божество в ноги, и тот, ударяясь коленями о каменный пол, теряя равновесие, чуть не заваливается в сторону. Неожиданно для него, жреца прижимают лицом к промежности с силой, способной перекрыть дыхание. Цепляясь пальцами за ткань широких штанов, опоясанных широким плетёным ремнём, царапающим кожу, жрец кашляет, чувствуя, как затылок немеет под давлением пальцев царя. — Ты, видимо, так и желаешь стать моей шлюхой, жалкий кусок дерьма. Кто же ты теперь с членом во рту? Всё ещё жрец? Позор.       Жрец ничего не говорит. Кажется, всё-таки его сил совсем не осталось, чтобы противостоять Мафусаилу. Даже его ранг божества не спасает от того, что сейчас происходит с ним. На глазах у подданных. — Я… — Твой рот разве не занят моим членом? — покровитель ударил жреца по лицу, прежде чем вцепиться в его волосы у корней и натянуть с такой силой, что болезненная гримаса легла на лицо божества. Они смотрели друг другу в глаза со взаимной яростью и ненавистью. Жрец Пустыни дёргал плечами, прогибаясь в спине, желая избежать боли на голове. Но его не отпускают — лишь прижимают лицом к паху и фыркают, когда чужое дыхание прекращается, и жрец снова упирается руками в плотные бёдра царя. Жрец никогда бы не подумал, что сможет предстать в таком свете: когда его на глазах других людей высмеивают, унижают. Он же должен любить людей, не так ли? А как после этого кого-то любить?.. — Я не чувствую, как ты работаешь своим ртом, сука, — угрожает царь, дергая божество за голову.       Страх холодом охватывает истощённое тело, пробуждая мурашки. Затылок леденеет, глаза краснеют, и, кажется, слёзы готовы прыснуть из глаз. Жрец размыкает губы в надежде вдохнуть, но царь жмёт его голову ближе, что губы невольно соприкасаются с выпуклостью в штанах. Он понимает, о чём его просят, а точнее — приказывают исполнять. Может быть, это просто поучительный урок, но божество не может даже пошевелиться, не беря в счёт напряжённые, сжимающие грубую ткань штанов руки и его яростное желание оттолкнуть своего деспота. — Где же твоя послушность и исполнительность, жрец? — Мафусаил опустил голову, всматриваясь в светлую макушку, прижатую к паху. — Работай, чтобы заслужить свой ранг.       Жрец, туго сглатывая, едва может напрячь лицо, чтобы как-то сымитировать движения рта, только вот спустя мгновение он замирает вновь, отпрянув от мерзкой мысли послушаться — так грязно продать свою божественную сущность? Просто смешно. До дрожи в челюсти, до тяжести в голове и сожмуренности глаз, жрец выстаивает ещё минуту. Мафусаил фыркает и ладонью разворачивает голову мужчины в сторону, давая вдохнуть, прежде чем схватить за узкий подбородок и поднять голову для разговора. Жрец фыркает, смотрит неотрывно, что-то безмолвно говоря Покровителю, а внутри трепещет от страха, желая аннигилировать.       Царь опускается на колено перед божеством, рассматривая черты его лица, ухмыляясь похабно, а после говорит: — И почему же ты всё ещё в моих ногах? Ты настолько унижен перед миром, что божество — слишком сладкая сказка для тебя. Безделушка, не больше. Грязная сука.       Молчание. — Покоряйся мне, жрец. Без меня ты — никто, — а после он кидает мужчину на пол, поднимая взгляд и приказывая страже: — Бросить в гарем.

— ☽ —

      За несколько дней Мафусаил собрал гарем, которого при правлении жреца не было. А тот, в свою очередь, наблюдал, с какой скоростью набираются девушки и юноши для ублажения царя и его прихвостней. Можно сказать, жрец был одним из первых, кто попал в большую спальню. Прислуга в гарем прибыла спустя пару дней после основания, поэтому несколько дней жрец провёл в неприятной обстановке — в грязном углу на запачканном, некогда белом тагельмусте, с потемневшими от грязи волосами, забившеюся грязью под ногтями, испачканным платьем и, наверное, с разбитыми надеждами. Когда всё до блеска начистили, то здесь уже было много расстеленных на полу футонов, усеянных пёстрыми бархатными подушками с золотистыми кисточками. На витражные окна, скрывающие яростные лучи зенитного солнца, повесили плотные шторы. Но как бы цветные блики не красили измученное лицо жреца — лучше не становилось.       К нему приставили двух стражей и персональную служанку, которая не смела отходить от наложника ни на шаг. Женщине было откровенно жаль божество, ведь она видела, как мужчина выделялся сиянием на фоне остальных наложников, но также она знала, через какое унижение он прошёл. Но всё-таки служанка не придавала значения фактам, поэтому жрец не слышал от неё ничего, что было связано с его божественным рождением. Женщину звали Дарин. Ей было от силы тридцать. Жрец больше ничего о ней не знал, кроме того, что она осталась без родителей в очень раннем возрасте. В первый день их знакомства Дарин отвела божество в купальни, где мужчина мог согреться и избавиться от мерзости на своём теле.       Сидя в ванне, жрец смотрел в ноги служанке, которая умывала его лицо и готовила гребень для волос. Также на столике около его многочисленных золотых украшений, куса мыла и тряпок лежали ножницы. Божество не долго смотрело на них, мысленно расставаясь с волосами, а потом и вовсе закрыло глаза, устав видеть в полумраке персональную темницу. — Как вас звать? — вдруг спрашивает та, убирая из глаз заспишки и прилипший с векам песок.       Жрец не ответил, ведь у него нет имени. За все сто лет своей жизни он давал название лишь Пустыне, и то — его оскорбили за такие жалкие способности. Хотя Сикоракса, по мнению бога, символично описывала все наметённые горы песка, редкие, но красивые строения поселений, а в особенности — столица, стремящаяся к небу своими пиками замков.       Женщина вздохнула, откидывая полотенце в сторону. — Пусть Чимин, — говорит та, подходя сзади и собирая белые локоны в хвост. Жрец не сопротивлялся как и её действиям, так и имени, хотя задумался: почему никакое другое, а именно такое? Думается ему, что корни имени совершенно не из пустыни, и это, может быть, о чём-то говорит. Играет ли роль смешения рас? А может быть, она знала, как он родился?.. Жаль, что это невозможно — он намного старше, иногда кажется, что ему совершенно не сто, а может даже тысяча. Сам бог не помнит.       Женщина ловко вычесала песчинки и омыла голову жреца, а после снова расчесала. За одно лишь мгновение женщина щёлкнула ножницами, отсекая половину длины, оставляя фантомные холодные ниточки на спине Чимина. Голове стало легче. Только мысли всё равно не уходили, набивая её всё плотнее, вплоть до головной боли. — Сейчас я приведу вас в порядок и одену, Чимин. Осталось совсем немного! — после этого она кинула жрецу мыло, чтобы он самостоятельно помылся, пока она подготавливает одежды, выданные другими слугами.       Вскоре, после ещё нескольких дней пребывания в стенах гарема, приходит известие, что будут смотры наложников и выбор фаворита. Некоторые люди были до ужаса напуганы, почему эти известия стали апогеем: кто-то безостановочно плакал, а кого-то едва успевали остановить от наложения рук. А те, кто смирился, стали нарабатывать уверенность и горячую наглость — и спустя несколько дней уже с воодушевлением полились обсуждения, кто же станет элитой для элиты. Чимин смотрел на это с непониманием: что такое люди? Видимо, он так мало прожил, что только сейчас понял о своей отстранённости. И если честно, жрецу бы хотелось остаться за куполом от народа — все его ожидания потихоньку рассыпаются пылью.       Он ненавидел всё и вся. Раньше, когда он был безымянным жрецом и держал контроль над Сикораксой, он не замечал этих человеческих изъянов. Жрец бы никогда не подумал, что кто-то может так скотски себя вести — так подло выживать. Чимин всегда думал о добродетели, мирном духе жизни и благозвучии. А в итоге, будучи скованным кандалами, спустившись на землю, в пески, он увидел всё, что резало по сердцу. Он далеко заблуждался, пребывая в собственном мире, который для жреца был сказкой. Наверное, он никогда не хотел коснуться этой грязи не из-за брезгливости, а из-за страха. Тем не менее, он был покровителем.       А ещё, что Чимина буквально нанизывало на острые спицы — факт его потенциального становления фаворитом. Никто об этом не заявлял, да и Чимин сам не настаивал, не рвался вперёд, как некоторые девицы, прибегая с жестоким мерам против людей, которые оказались несчастными. Некоторые девушки ночами крали украшения у других, чтобы быть краше, а кто-то решался украсть ножницы из купален и состричь другим волосы, как бы пересекая возможность других быть лучше. Жрец эти ночи не спал, сжавшись на своём футоне и осматривая в полумраке спящие или суетливые тела. Его служанка сидела рядом и занималась вышивкой на бархатном платье. Под светом луны из открытого окна она сменяла нитки и создавала благородные узоры, не скупясь на драгоценные камни, служащие окантовкой воротнику и поясу. Также у неё под боком хранились все драгоценности, снятые ранее с его головы.       Но почему-то и его служанка понимала, к чему всё ведёт. Его бархатное платье глубокого ультрамаринового цвета, количество камней и роскошный головной убор говорили о том, что его намеренно предварительно выделяют, и скорее не для того, чтобы он честно победил в этом отборе — царь уже говорит о том, кто его фаворит. И если честно, жрец до сих пор в заблуждении: ему всерьёз придется лечь под Покровителя, стать его наложником и выполнять всё по требованию, или это создано для того, чтобы держать около себя? Зачем всё это устраивают? Выделить слои этой перевёрнутой пирамиды, чтобы всё ещё больше ужасались друг другу, считали кого-то за псов, недостойных взгляда короля? Вопросы копились, звеньями вклинивались и без того длинную неразрывную цепочку нерешаемых задач, безответных вопросов и плачевных предстоящих событий.       За несколько дней Чимин будто бы пропитался таким ужасом, что любой взгляд его напрягал. Брезгливость проснулась внутри, а также расцвела и жестокая ненависть к людям, которые делили с ним большую общую спальню. Здесь творился беспорядок. И сумасбродность сумасшедших наложниц было сложно остановить — люди из бригады, приставленные к охране порядка, совсем ничего не делали, думая, что это по большей части женская работа.       Жрецу повезло, что всё это время на него никто не смотрел — кому интересен человек, замкнувшийся в угол под боком служанки? Его вид был отталкивающим — каким бы божественным свечением не обрамлялся его силуэт, лицо худело, глаза тонули в потемневших мешках, потихоньку вытекая со слезами отчаяния. Тело, облачённое в белую сорочку, пропадало в нагретой простыни. Божество принимало факт своего человеческого существования без возможности воссоздать из воздушной материи что-то благородное, или же сконцентрировать магический потенциал. Что уж говорить о том, что он даже не может заставить песчинки на полу свернуться в воронку?       Может, внутри он не может смириться со своей слабостью, и скорее, он до сих пор хочет вырваться из-под толщи усмирения и угроз, чтобы начать метаться, поражая своей взбалмошностью и резкостью, но весь пыл авансом потух ещё тогда, когда голова была прижата к промежности, губы чувствовали грязь и пыль жёсткой ткани, а нос забивался тяжёлым горчащим запахом. Резкое потрясение в его долгой жизни сокрушило божество, практически измельчило до атомов, сравняло с поверхностью земли. И вот он где — под крышей самого противного уголка Сикораксы. Где безостановочно происходят стычки, скандалы и истеричные всплески недовольства. Все они борются за лучшую жизнь. А кто-то за её скорое окончание.       Но пелена-невидимка вскоре падает на пол и оголяет образ жреца на всеобщее обозрение, что порождает ещё больший хаос, в частности, именно внутренний, отчего Чимин ещё больше ломается. Наверное, быть в темнице было бы куда лучше, чем здесь, в тепле, казалось бы, чистоте и даже с полным желудком, но с набитой до предела головой и порицанием неба, людей, которые наверняка ему поклонялись при наиболее лучшей, прежней жизни. И горькой кричащей завистью, которой спальня пропиталась до песков пустыни, укрывающей город. — И как вы думаете, долго мы ещё будем жить в этой кошмарной спальне? Тут невозможно воняет, — фыркнула одна из девушек, отряхивая подол тёмного платья, очерчивающего её ноги, — когда же уже мы сможем жить как нормальные люди?! — Как нормальные люди, вы никогда не сможете жить… — тихо проворчал жрец, опуская разочарованный взгляд в пол, под ноги, уходя под руку со служанкой в купальни. Дарин лишь одёрнула его и попросила не говорить такого даже себе под нос. Он не оглядывался, но тонкое чувство осязания говорило о том, что кое-кто всё-таки смотрел на него, явно услышав язвление.       Когда волосы были высушены и забраны в низкую прическу на спицы, Чимина предварительно умыли, поправив на плечах блузу, скрывающую тонкие руки и грудь. Он был расстроен, и Дарин ничего не могла с этим поделать, как ни старалась. — Вам будет лучше, если я смогу принести вам кубик мёда? — служанка вытирала лицо жреца, наблюдая за тем, как недовольно брови сдвигаются к переносице. Серые глаза поднялись на служанку, сверкнув колким и уставшим безразличием. — Я ненавижу людей, — проигнорировав вопрос, сказал жрец. — Смотреть не могу на весь этот грёбаный грязный балаган… — он терпеливо выдохнул и мотнул головой. — Нет, Дарин, ваши сладости не принесут мне покоя. Мне разорвали душу недели назад, как мёд может склеить мои раны?! — отвернувшись, Чимин потихоньку последовал к выходу. Служанка быстро подбежала, не решаясь идти поодаль. Хоть от мужчины веяло холодом и недоброжелательностью, но девушка перебарывала чувства, оставаясь скромной покровительницей порядка жреца. Может, с ней он был немного спокойнее, возможно, даже живее, чем бы был, оставшись совсем один. — Скажи вы вашему народу это, думаю, религия бы пала, — вздохнула та, оглянувшись на стражей. — Не будьте так горячи к выводам. Не все такие, как эти павшие женщины… — Религии никогда не было, — Чимин склоняет голову, одёргивая широкие, завязанные на поясе слабым узлом штаны, тащащиеся по полу. — Религия — это слабость народа. Они безнадёжны и совсем глупы, когда думают, что силы свыше им помогут. — Тем не менее, они были счастливы, господин, — Дарин помахала рукой стражам в жесте пропустить их на выход, чтобы не прекращать диалог. Чимин на её реплику лишь удивлённо хмыкнул, вычеркивая для себя что-то ранее незримое. — А вы были счастливы, когда поклонялись жрецу? — божество повернуло голову к служанке, ведущей его по коридору в общую спальню. Та растерянно посмотрела на мужчину в ответ и сглотнула. — Мне это неинтересно, — честно сказала та, устремив взгляд вперёд. Теперь в его глазах она казалась иной, чем была прежде. — Моя мать верила в Покровителей, даже когда неизлечимо болела. Каждый вечер она отбивала колени перед фреской узников Пустыни, верив, что ей станет лучше и она сможет подарить мне лучшую жизнь. Я ей говорила, что у богов есть дела поважнее жизней смертных. Ей это казалось богохульством, поэтому ей не нравилось есть со мной за одним столом, и нянчила меня наша соседка. Матушка вскоре умерла, а моя жизнь осталась прежней — ничего не изменилось, только вот… каждый вечер мне было невыносимо больно от её утраты. Я стала жить с другими людьми, а потом меня забрали в служанки Северной таверны. Поэтому я не верила и никогда не буду верить в богов. Может быть, я буду благодарить их за свою жизнь, но стелиться с фанатизмом — никогда.       Чимин сжал её руку, погрузившись в раздумья. Было грубо с её стороны говорить, что жизнь смертных богам неважна, хотя достаточно справедливо — большинство и в самом деле скидывало ответственность на мелких апостолов. Но бывшее Солнце Пустыни с крайней бережливостью относилось к народу, пока ему позволяли обстоятельства. Сто лет он хранил их покой, охраняя от жестоких бурь, войн и голода, пока проклятье не стало жрать его внутренности. А сейчас сил не хватит. Да и желания тоже — то, что он видел прежде, не сравнится с тем, что оказалось «под кожей». — Я знаю много легенд о вас. И тем более знаю, что вы лавировали в народе, были одним из нас. Но раз уж сейчас вы погружены в такой страх, кто же окружал вас ранее, раз в не замечали всего, что повергло бы вас в ужас? — Дарин вздохнула, похлопав по спине, — Сейчас уже не важно. У вас теперь есть много времени искупиться перед незамеченными изъянами людской жизни. Простите их за слабости. А теперь — успокойтесь и не обращайте внимания. Осталось немного: через два дня Покровитель отберёт вас и даст лучшие хоромы, так что этих лиц вы больше не увидите.       Они вошли в спальню. Чимин молниеносно оглянул всех присутствующих, после принимая беспристрастный вид. Опустив руки, он прошёл к своему футону, задумавшись о том, что сейчас чувствуют люди, тратящие время на молитвы в храмах? Сколько времени они стачивают зубы в молитвах, отбивают колени в поклонах и тратят голос на отпевание… Божество пало, а в правление вошёл человек, который может только сводить концы манипуляцией и жесточайшими ходами: убийствами. Если вдруг он овладеет силой песков, то ничем хорошим это не закончится, потому что человеческое самообладание слишком слабо, чтобы противостоять ужасающей стихийной силе. — Постойте! — воскликнула одна из самых горячих характером девушек, оглянувшись на Чимина. В её взгляде таилось недоверие и нота недовольства. — Все вы хоть раз видели этого человека? — ткнув пальцем в спину божеству, она сделала шаг навстречу, пока жрец, не опускаясь, развернул голову в её сторону. Она неприятно усмехнулась, разведя руками. — И почему у тебя личная прислуга? Что за одежда…       Чимину сложно скрывать свои настоящие эмоции. Он всегда прямолинеен, и как бы Дарин не просила его держаться, ненависть режет по лицу, кривя губы. Он пусто смотрит на неё, прежде чем отмахнуться, источая нежелание разговаривать с такой, как она. Но у него не было выбора. Самое страшное отсюда только то, что теперь он станет мишенью их колких взглядов и обсуждений. А быть может, его обворуют, и никакая крепкая защита служанки не спасёт его от такой напасти. — Кем ты себя возомнил, что отмахиваешься от меня?! — она выгнула бровь, подойдя ближе и одёрнув мужчину за руку. А потом она посмотрела на такую же незаметную ранее девочку, сидящую около них, обращаясь: — Кто он?       Она лишь туго сглотнула и похлопала ресницами, боясь поднять взгляд на черноволосую. Вероятно, девочка напугана, ведь, как думается жрецу, она слишком молода, чтобы быть в таком отвратительном и пошлом месте. Чимин не удивится, если она когда-нибудь сойдёт с ума от множества обнажённых тел и запаха пота, а также от тяжести воздуха из-за дешёвых благовоний. Сейчас его удивление заключается в том, что в комнате витает лёгкая скромность, не беря во внимание конфликты и крики. — Говори! — вдруг со стороны раздался громкий голос другой особы. Она для пущей убедительности хлопнула рукой по матрасу, отчего юная вздрогнула и спрятала голову. — Это фаворит… — тихо сказала та, прежде чем расплакаться от испуга. Внимание переместилось обратно — на Чимина. «Фаворит!» — вскрикнула громче подошедшая девица, рассмеявшись со скопившейся злостью в глазах. Бог безмолвно, тихо стоял на месте, опустив руки. Напряжение снималось с конечностей, переходя в лицо, а душевная боль давила на грудь. Но Чимин терпел пристальное внимание, полившееся на него со всех углов после этого заявления. — Только не говорите, что этот дохляк, да ещё и мужик, всё время лежавший ничком, фаворит! — также было сказано после. Черноволосая скрестила руки на груди, встав в оппозицию Чимина. — Покажите его платье! — Оно синее! — Синее? Не может быть!       «Мужик. Как противно», — подумал Чимин, сжав пальцы в кулак. Дарин, подойдя к девушке, попыталась отвести её, но получила шлепок по рукам. Мужчины из охраны лишь смотрели на них, ожидая, что это не предел, после которого можно вступать в передрягу. — Да с чего вы вообще решили… — начала та, оглянувшись позади себя. — Что он и есть фаворит? Или вы видели его платье? Да ты явно пил воду из луж, какой из тебя…       Она снова рассмеялась, наблюдая, как мрачнеет лицо божества. Принимать унижения больно. Чимин бы вытерпел от царя, от узников, сам бы себя замучил унижениями, но от таких, кто понятия не имеет, кто он — ни за что. Да, он не заявлял о своём статусе, хоть и сломанном, но настолько стелиться под желаниями людей он не хочет. И не будет изображать из себя того, кем его представляют. Пить из лужи — самое ужасное, что можно было сказать даже про бедняка, у которого найдётся кристально чистой воды даже со стакан. Никто в Пустыне не был обделён настолько. — А ты вообще забудешь, что такое «пить», если не закроешь свой рот прямо сейчас, — прошипел Чимин, отвернувшись. Он едва не закатил глаза и не сморщился. — Ты должна быть благодарна людям вокруг, что ещё жива, а не гниёшь где-то в песке на улице, вместо того, что сейчас делаешь. — Что сказал? Рот открыл? Грязный, противный мужчина, что ты вообще забыл в гареме? Наверняка сам напросился, чтобы уместить свою задницу в роскошных хоромах, — она толкнула его в спину, выдохнув. — Да ты никто! Ты ниже меня, поэтому соответствуй и целуй мне ступни! — А я слышал, что в нашей спальне божество… — вдруг вклинился в разговор парень, который практически сразу же был задавлен гулом. Только кто-то один из всех недовольных голосов услышал это. — Он — божество! — Да с чего вы взяли?! — На нем канга и печать! — вскочил кто-то и ткнул пальцем на спину мужчины, где в самом деле сквозь блузу просвечивалась витиеватая окружность. Она была выточена свечением, храня в себе проклятый узор, который охраняет сгусток силы, запечатанной внутри тела. Жрец неосознанно коснулся груди, чувствуя жар печати. Немного томя, на деле пугаясь, он снова поворачивается и со злостью оглядывает всех в комнате, пропуская Дарин. Он не хочет видеть её лицо, не хочет пропитываться ненавистью к ней.       Он видит удивление на лице той девушки, что смела говорить ему такие гадкие вещи, он видит чей-то стыд, чувствует серость на лицах и унижение, чувствует свою горячесть и даже что-то, похожее на скорбь. Руки сжимаются ещё сильнее от ярости, желание закричать вылезает из-под кожи, но Чимин терпит до последнего, чувствуя, как служанка хватает его за руку и что-то лепечет, прося не ругать людей. Она отчаянно хочет, чтобы Чимин сжалился и просто молчал, не говоря о том, как небеса ненавидят всех этих жалких отродий. А ведь все эти персоны просто ненужные, конченые люди, которые уже потерялись в своих прискорбных и некрасивых желаниях, грехах и надменности. У них даже бог пьёт застойную грязную воду, пока они купаются в лучах богатства и красоты. Как бы ему хотелось, чтобы они, наконец, поняли, что значит та жизнь, которой они подвергают всех непричастных. Он бы хотел, чтобы они встретились один на один со своей кончиной.       А может, люди не умеют жить по представлениям Чимина? Может, та жизнь, представленная божеством, слишком сложна? Хотя, как он думает, всё запредельно просто! Всё так просто… что люди погрязают в пучине грехов, нечистой любви и ненависти. А может, даже та жизнь, которую придумал себе жрец, тоже не идеал? Может, он тоже грешен?       Девушка начала заикаться, прикрывая рот, пока смотрела на божество. Тот лишь фыркнул и оттолкнул от себя девушку, наконец опустившись на футон. Пустой взгляд вдруг наполнится до предела и отяжелел так, что смотреть на жреца стало невозможным. За окном вдруг заиграла песчаная буря, поднимая пески всё выше, скрывая солнце. Природа помнит эмоции божества, какими бы печатями он не был бы скован.