Звездочёт

      Если бы Чимин мог сокрушить всё, что стоит над ним, мог бы в самом деле влиять на всё сущее — всё было бы намного лучше. Наверное, все так думают, каждый в этом маленьком мире, боги в том числе. Если бы да кабы… Если бы не было войны, не было бы династии захватчиков, если бы Чимин не был проклят… Что бы было? Что кроется под песками, что за тайны у Правды, почему он сейчас летит в объятия страха через этот кристалл, просматривая свои воспоминания, какие-то совсем незнакомые ему отрывки? Помогут ли Минке — он выстоит это душераздирающее истощение, не получит ли кару за использование запретных приёмов? Справится ли он сам, противостоя Иджебраилу…       Чимин много гадал, как появится во Дворце — сразу в лоб или за какими-то тяжёлыми дверьми. Но всё оказалось куда примитивнее: пустынным вихрем, превращаясь из воронки песка, он, кружась, становится на блестящем полу, будто среди развалин, в темени Дворцового зала, сжимая рукоять своего оружия. За спиной — дыхание ненависти и зависти, перед лицом — лишь остатки былой красоты людских рук. Совсем тихо, даже дыхания не слышно, не то что жизни. Время же замерло. Даже его появление окунается в глухую тишину, оставляя после себя поднятую пыль, оседающую на подол платья.       Эхо Чимина теперь лишь призраком блуждает по опустевшим покоям. Он стоит, скованный своим бессилием, в центре зала, словно изваяние из потускневшего мрамора, — не поворачивается, собирается силами, духом, воскресшим из своего посаженного семечка чувств, проросшего насквозь из трещин плоти. В руках он сжимает Гало, оружие божественной ковки, но сила в нём — лишь вес памяти, некоторая оставшаяся божеская энергия кузнеца, какие-то жалкие несколько ударов, готовых сокрушить проклятое изваяние.       Он пал, низвергнутый, его божественность истощена, оставив его лишь оболочкой былого величия.       Но, может, его вера, отвергнутая чреватостью, способна вызволить свет ослепительной памяти.       Шаг, другой. Поворот — и вот она, его боль, распространяющаяся по стенам под куполом бури.       Навстречу ему, словно фурия, вырывается из оцепенения Иджебраил, сквозь тишину, почуяв ненавистный ему запах: глаза горят неестественным жаром, а лицо искажено гримасой ненависти, смешанной с болью. Он стал лжебогом, охваченным силой Пустыни — дикой, необузданной, разрушающей его изнутри. Пески шепчут его имя, окружая аурой жгучего тепла и неистового ветра.       Его кхопеш, клинок из высушенного солнцем камня и закалённого солнца, сияет недобрым светом. Иджебраил безудержен, безрассуден, его разум затуманен яростью, а цель одна — уничтожить всё, что напоминает ему о прошлом. Может, не только о прошлом — ещё и о том, что смущает его безупречность. Чимин, Альнилам — всё, как табу, лежит бельмом на нечеловеческих глазах, что хочется содрать когтями, исцарапать, порвать на куски и скормить падалью стервятникам, божественным тушам. — Чимин, — рычит Иджебраил. Его голос сух и скрипуч, словно песок, просыпающийся сквозь пальцы. — Зачем цепляться за свою жалкую жизнь?       Чимин не отвечает. Его взгляд, потухший, но не сломленный, устремляется на Иджебраила. Он видит в нём не бога, а сломанную душу, поглощённую ядом разрушения. Может, закончить всё быстро? Не предаваться разговорам, воспоминаниям, размышлениям, уговорам? Чтобы было всё чётко и понятно — как и принято у бездушных. Но Чимин горит несправедливостью, пылает в агонии желания быть утверждённым, чтобы все знали, где их место, кто они, чтобы они все услышали слова, которые ясно подчёркивают их неправоту и оскорбление созидания. — Зачем всё это? — спрашивает на авось, переплетая пальцы с рукоятью, впитывая ладонью пульс собственного сердца, помещённого в клинок, царапающий остриём плиты. Ступает вперёд вымеренной походкой, не издавая ни звука, почти паря над бренной землёй. — Мне не нужно то, что очерняет этот дивный свет, разве тебе не понять? Альнилам — ничто, лишь выдумка каких-то челядей-умников, которые просто хотят, чтобы ты издох. Чтобы никто больше не мог трогать эту великую землю, чтобы она наконец-то росла империей, захватывая весь остальной душный мир!..       Он безумно смеётся, раскидывая руки, описывая этим всё неохваченное величие, таящееся за пределами песков, волнами лоснящихся по земле. — А от тебя совсем нет толку, Чимин. Ты просто бесполезен, даже не сосуд. В тебе ничего нет. Ты предатель, мужеложник и один чернушный позор, которому смеют кланяться по церквям. Я тебя покараю, чтобы обрёл ты свой покой… хотя тебе покоя не нужно. Чтобы ты никогда больше не увидел этого доброго мира, сгорел в невести… Зачем ты сейчас явился сюда? Бросил своего любовника… зачем бросил-то?       Бросил. Бред!       Взгляд лишь мелькает в сторону, когда видит смутную тень, ползущую для незаметной атаки. — Предал… — тянет специально, окружая Чимина сомнениями. А они лишь лезут ему в голову и переворачивают правду, пытаясь подчинить. Он вздрагивает, но остаётся трезв и неуязвим, не показывая, что творится внутри.       Слабый, никчемный, тупой… Бросил! Специально дал надежду и оставил ни с чем! Разозлил! — Остановись, — говорит твёрдо, делая ещё шаг. — Зачем? Зачем тебе это всё? Зачем остановил время? Дивно тебе наблюдать, как все трясутся ради тебя и твоих глупых чувств, которые прямо сейчас я сотру в порошок?       За что ты борешься, Чимин?       За свой эгоизм, да?       Зачем тебе Юнги? Ты его любишь, да?       Или ты себя одного любишь? Эгоист. — У тебя ничего не получится. Ты даже не контролируешь себя, — пытается надавить на больное, наблюдая за тем, как тело Иджебраила отвергает черноту помыслов. Оно почти гниёт, охватывая конечности мразью, делая из него живой труп, охотящийся за своими безумными мечтами. — У тебя ничего нет, Чимин. Даже помощнички все подохли. Вспомни, кто меня научил песку? Кто сокрыл от меня золотую жилку? Думаешь, я не понял, что ты меня обманул? — У тебя всё равно не выйдет контролировать эту жилу. Ты человек, не способный выдержать этого… — А я смог! Ха-ха-ха! — тот лишь выплёскивает из ладоней сгустки почерневшего нечто, показывая, красуясь. Они падают ниц, заливая пол нефтью, не давая подойти ближе. — Ты скоро почишь, Иджебраил. Твоё время на грани. — Твоё тоже, Чимин. Только ты умрёшь первым, а я уж сделаю так, чтобы в могиле было страшно и больно, — он кусает губу, ухмыляясь, смотря на Чимина со всей своей ненавистью. — Тогда я буду делать всё, чтобы твоя кара не упала на Альнилам.       Вызов.       Первым нападает Иджебраил.       Он бросается вперёд, словно песчаная буря, издавая кхопешем нечеловеческий свист, рассекая воздух. Это не танец, а яростный порыв, импульсивный и смертоносный: он не стремится к элегантности — хочет лишь боли, крови и уничтожения. Чимин едва успевает поднять свой двурук. Оружие, помнившее прикосновение божественной силы, словно оживает в его крепкой хватке. Жрец не знает, как у Кудрата получается ковать воспоминания из камней, но это поистине чудесно — что первый меч сейчас целая цивилизация, а эта искусная копия — целый том забытого прошлого, который управляет движениями младого светловолосого воина.       Клинок встречает кхопеш с оглушительным лязгом, от которого задрожали пыльные фрески на стенах. Удар был невероятно силён, но Чимин, лишённый своей былой мощи, едва смог удержаться на ногах. — Бесполезно, — выплёвывает Иджебраил, отталкивая Чимина назад. — Ты слаб. Ты забыл, кто ты?       Иджебраил обрушивает на Чимина град ударов. Кхопеш мечется, словно змея, то и дело целясь в уязвимые места, обходя все искусные лёгкие увороты. Каждый удар хоть и не наносил глубоких ран, отзывался болью в измученном теле Чимина, раня одеяния и осыпая локоны мечущихся волос. Ему приходится только защищаться, привыкая к тяжести меча, светящегося не вызволенной правдой. Чимин отступает, с трудом парируя удары. Вес оружия давит на него, каждое движение отнимает остатки сил. Но он не сдаётся — всё только начинается. Он обязан не только себе и своему прошлому, но и всем, за кого зацепился. За свои чувства, за Юнги, за родной дом, за тихую гавань, которая шепчет ему мантру, заставляя двигаться вперёд. Он знает, что его задача — не победить, а продержаться. Продержаться, пока не иссякнет ярость Иджебраила, пока не утихнет буря в его душе. Пока не устанут руки Ануара противостоять времени, пока на них не посмотрит привередливый глаз Вселенной. — Ты ненавидишь меня, — хрипит Чимин, уворачиваясь от очередного выпада кхопеша. — Но ненависть разрушает тебя, Иджебраил. Ты горишь изнутри.       Иджебраил лишь взревает в ответ, заливаясь песком и гневом. Его очи теряются в немыслимом омуте, судорожно бегая по фигуре Жреца. Кхопеш сеет хаос и разрушение — парит вольной птицей вокруг Чимина, как и тот — кружится в воинственном грузном танце, переступая с пальцев на пальцы, сжимая ими крупицы песка, словно сможет зацепиться за пол, опереться о гладь дворцовую, заплывающую теменью.       Покровитель Пустыни не хочет слушать, что-то понимать: у него лишь есть своя корыстная цель, в которой он утонул и затерялся, оставив весь мир наверху — вне его доступа. Есть только он и война. Он и его безумное препятствие. Его разум захвачен тьмой, в которой не осталось места ни для разума, ни для сострадания. Он не хотел любить людей, богов, кого-то ещё. Полностью поддавшись обернувшейся против него силе древних песков, стихии, Иджебраил с распоротыми золотыми жилами уже был не человеком, не понимая, что пропал. Его тело умерло, превратилось в живое мясо, и всё, что от него осталось — это боль, страдание и ненависть, которую он направляет на невинный островок средь песчаных равнин.       Чимин продолжает отражать удары, ловко, с грузом, с криками и иногда — стенаниями, ведь его клинок тяжёл, неуязвим, а его тело ровно противоположно: хрупко. Сколько лет бы он ни практиковал свою силу, сколько бы шрамов ни получил, всё, что у него было, сейчас в другом бренном теле, поддерживает отнюдь не того, кого надо. Чимин силён только потому, что у него есть цель и собственные убеждения. Он хочет бороться за свою страсть, за распущенные цветы любви, за ласку, за взгляды, за мир, который будет его утопией.       Меч, словно продолжение его воли, кружится в воздухе, защищая его от смертоносных ударов. Лязги брызжут искрами, кровь струится из наспех затягивающихся ран, лоскуты одеяний кружатся вместе с ветром, разгоняемым жаркими столкновениями двух возбуждённых тел. Но Чимин знает, что долго не продержится. Его тело уже изранено, его дух почти сломлен, его силы на грани. Ни один светлый удар не был высвобожден, ничто из меча так и не вылилось, хотя Чимин верил, что сможет овладеть этими крупицами божеской помощи.       Внезапно Иджебраил замер. Его движения стали хаотичными, а из горла вырвался болезненный стон. Сила Пустыни, которую он так жаждал, теперь жгла его изнутри. Его кожа потрескалась, из-под неё проступал раскалённый песок.       Чимин воспользовался моментом. Он собрал остатки своей силы и нанёс удар — не мощный, а точный. Клинок коснулся груди Иджебраила, пронзая его плоть, словно раскалённое лезвие — масло. — Отступи! Альнилам безобиден, и все, кто несут бремя войны, — это только ты! Тебя выбрал народ лишь потому, что ты был их опорой. Но теперь… Ты заставляешь всех страдать! — Мне всё равно! Я уничтожу весь мир, чтобы никто больше не смел полагаться на альянс узников! Потому что всё зависит только от нас самих! И ты мне не указ!       Каждое его слово сопровождалось ударом, надрывами и криками. Кожа трещала, как горящий костёр, дыхание с хрипами прерывалось, когда царь замахивался руками, чтобы отбросить божество, опустить его ниже. — Тебе не спастись! Никого не спасти! Ты предал всех: свою страну, веру, своего нового жреца… Ты отринулся от этого мира ради чего?.. Чтобы встать между двух огней. Чтобы сгореть. Ты не сможешь ничего сделать ни мне, ни вернуться назад! Война уже началась, и как только время побежит, мой удар разрушит этот город! Нам не нужен Альнилам! Нам не нужен новый Жрец! Нам ничего не нужно, как и ты! Сикоракса свободна от взгляда богов, и я этим ставлю точку!       Чимин пятится назад. Меч падает лезвием на пол, плечи косятся от тяжести. Он тяжело принимает это бремя, слова, когда начинает кружиться голова. Монстры, порождённые проклятой силой, шепчут ему всё снова и снова, заставляя страдать, болеть по прошлому, по разбитым сердцам и упущенным шансам. Почему всё это произошло? Почему Чимина прокляли? Люди правда хотели избавиться от него?.. — Тогда почему они просто не могли сказать о том, что им не нужен бог?.. — грустно говорит Чимин, шёпотом, почти не слышно. Он отступает, пока Иджебраил громкими шагами следует за ним, нанося удары по телу, окровавленному и оголённому. Лоскуты одежды повисают на поясе, на груди расцветают раны, плечо кровоточит, руки все залиты золотом, песком и алым эфиром.       Я бы просто ушёл… Оставил бы их… — Меня же и так не было видно… Я лишь только защищал их… — продолжает оду о боли, останавливаясь и принимая удар в живот. Иджебраил крутит серп внутри него, почти выдирает внутренности, расплескивая сгустки крови и мяса по полу. Отсекает пальцы, когда Чимин поднимает руку, чтобы остановить тот жадный напор. — Я не хочу знать, кто ты и что ты. Я не хочу видеть тебя. Я не хочу видеть этот мерзкий остров, который забирает у меня все пути. Я сделаю эту страну счастливее. И ты меня…       Иджебраил отшатнулся, его глаза наполнились ужасом.       Он посмотрел на Чимина, в его взгляде промелькнул проблеск непонимания, когда серп выпал из руки, а части тела загорелись, как и сердце, давно выжженное ненавистью.       Тот лишь вымученно смотрел на него в ответ, истекая кровью, но не падая ниц. Ноги крепко стояли, как и руки — не сдавались, вновь отращивая пальцы, поднимая тяжёлый меч. Кажется, что Чимин выпитал часть силы из рукояти, поэтому просто отпустил её, заставляя меч подняться без его усилий ввысь, направляя остриё прямо в сердце Иджебраила. Он даже не дивится тому, что произошло, — все чувства были спрятаны под кожу, чтобы не думать о бремени, о своём бессилии и проигрыше.       Он не хочет верить, что предал Юнги, не хочет верить, что люди отреклись от него, что больше он и в самом деле — никто.       В глазах правителя что-то содрогнулось. В этот момент содрогнулся и сам Чимин, вонзив Око в грудь Иджебраила. Сначала это был просто удар, но с каждой секундой рука Чимина сжималась в кулак, а губы кривились в оскале недовольства и рвения. Захваченный злобой, он не смог продержаться холодным, отчего выплеснул это криком, и вместе с этим весь заключённый в Солнце свет залил зал ослепительным блеском, распоров грудь Иджебраила так, что вместе с лезвием выпало и само сердце, противно соскальзывая на пол с острия.       Но тот стоял на ногах и смеялся. Тот тоскливый испуганный блеск глаз был ни чем другим, как полная потеря человечности. Потому что в следующее мгновение он резко вонзился пальцами в плоть, раздирая её и разбрасывая ошмётки по полу, брызжа чернотой убогого изуродованного тела в Чимина, заращивающего свои вывалившиеся внутренности обратно в тело.       Рука вытаскивает чёрное, как обсидиан, сердце, сжимает его и лопает, окропив лица, залив глаза. Бросив на пол, Иджебраил рассмеялся, да так истерично, что Чимин невольно сморщился от этого скрипа в ушах. Всё кажется таким нереальным, — хотя в каком мире он живёт, чтобы дивиться тому, что в том человеке теперь нет живого сердца. А это — мёртвое — бьётся в конвульсиях на полу, пока тот ковыряет рукой своё новое, которое тотчас же сплелось изнутри. — Ты не человек. Ты чудовище. — Это просто отражение тебя!       А затем он рассыпается на мелкие крупицы, вьюгой испаряясь из зала, может, оказываясь за его спиной, может, где-то за дверью. Но голос, проникший в его голову, говорит: — Ты мне ничего не сделаешь. А как только время перестанет стоять, когда вы, жалкие лжецы, перестанете обманывать весь мир, я приду за тобой и проткну твоё тело столько раз, пока ты не издохнешь. Даже если ты снова положишь свои кишки себе под кости — когда-нибудь эта бесконечность закончится. Когда-нибудь ты просто взвоешь от боли и сдашься.       Чимин, обессиленный, опускается на колени. Меч выпал из его рук, со звоном коснувшись каменного пола. Он был один в зале угасающих руин. Он не победил. Он лишь выжил. Он и не пытался победить — знал. Он знал, что будет с телом Иджебраила после всего того, что произошло. У Чимина не было выбора с самого начала, но он не побоялся выступить против и хотя бы дать малейший шанс что-либо предпринять. Может, он хотел показать Правде, если не самому себе, что ему не всё равно. Он просто хотел отсрочить начало конца, неминуемого для его кроткой и большой любви.       Он знал, что битва ещё не окончена. Битва за искупление, за возрождение, за возвращение света в этот мир, погружённый во тьму. И он, даже лишённый своей силы, будет продолжать сражаться. Чего бы оно ему ни стоило. Отвержение, потери, может, сломленная личность или полная потеря себя в омутах жестокости мира… У него всегда будет это неуязвимое бренное тело, его проклятие и бессмертие. Жатва.       А стрелки начинают со скрипом вырываться из уставших пальцев, истекающих кровью, как и тело Чимина, жующего губу от горести, пережитой в мгновения страха, окутавшего его голые израненные плечи.       Раз, два, три. Тик-так. Золотая слеза стекает по щеке. Капли крови засыхают на сгибах локтей. Взмокшие растрёпанные одеяния оказываются на полу, погребённые в грязи и пыли. Там же и несколько фальшивых сердец, бьющихся так нещадно, что кажется, будто эта сила — на износ. Может, сердце Иджебраила перестало биться уже тогда, в тех садах Анемоны. Потому что бурление стихии не то что вечно — оно сродни бесконечному такту агонии. Оно заставляет наполняться этим стуком, проживать каждый удар, чтобы тело знало: биться — значит терпеть дарование извне.       Чимин мог это делать — потому что его сердце было рождено для стихии. Он был силён для того, чтобы стать богом. Он был богом.       А сейчас, сидя в куче крови, ошмётков мяса и дерьма, он лишь тихо плачет, чувствуя, как дерётся за жизнь прекрасный клинок. Как живёт Сикоракса вместе с метнувшимся временем.       Может, он даже почувствовал сотрясение земель, когда нечто в небе обрушилось на купол его тихой гавани.       Больно.