Свобода воли

Его обманули. Эта простая, устрашающая своей лаконичностью мысль отбивала гулким набатом в его голове с самого момента пробуждения, затмевая боль выжженной изнутри плоти. Эта мысль проламывала его хваленую выдержку и низвергала рассудок в бездну помрачения. Это было крушением всего, во что он верил, попранием всего, чем он жил. Его клятва защищать престолонаследника, принесенная в абсолютном чистосердечии и неукоснительно выполняемая на протяжении многих лет, в одночасье обернулась извращенной фальшью. Ибо, как оказалось, он не был никаким защитником. Он был пастырем, который послушно вел жертвенного агнца к уготованной ему гибели. Его обманули. Обманули, напоследок подразнив проблеском грядущего, и ему оставалось только запоздало корить себя за недальновидность. Путь к покоям Ноктиса за несколько дней успел намертво отпечататься на подкорке его сознания. Привычно отсчитав шаги, он добрался до нужной точки и сел подле кровати спиной к королю Люциса. Игнис решил обойтись без ненужных расшаркиваний — сейчас его красноречие было не к месту. — Я думаю, нам нужно завершить наше путешествие, — он сразу резанул по самой сути, озвучивая единственную правильную, логичную, спасительную стратегию. Сзади послышался шорох одеял, сопровождаемый придушенным всхлипом. — Что? — переспросил Ноктис, и советник не мог не уловить, какое усилие тому пришлось приложить, чтобы продавить эти слова сквозь слезы. — Тогда все, что сделали ради меня другие... Все, что сделали отец, Луна, ты... Все это будет напрасно! Игнис крепко стиснул зубы: такая реакция была предсказуемой, но все же она вызвала в нем глухое, безысходное бешенство. Разумеется, теперь Ноктис не отступит — слишком велик был навешенный на него груз жертв. Боги хорошо постарались, чтобы толкнуть его на трагичную дорожку мученика, с которой не было возврата. — И ты... Из всех людей... ...Из всех людей, которые невольно подыграли этому злотворному фарсу, он привнес наиболее значительную лепту в становление Избранного. — Ты должен понимать это лучше всех. Игнис промолчал. Нет, он не понимал, как он мог позволить смутному пророчеству направлять их, не ведая заранее о его исходе. И ему совершенно нечего было ответить Ноктису, который постепенно, сам того не осознавая, свыкался с этим исходом, одурманенный щедро сыпавшимся на него божественным благословением. Движение за спиной Игниса возобновилось, обрывая тягостную тишину, и спустя секунду его окутало мягкое тепло чужого тела. И он не удержался от тихого вздоха, вызванного живительной близостью Ноктиса, который прильнул к нему, утыкаясь носом куда-то в лопатки и щекоча ему шею шелком своих волос. В груди назревало и крепло что-то пронзительно-отчаянное. Игнис хотел принести ему утешение, но подходящих для этого слов решительно не находилось; хотел попросить Ноктиса разделить свое бремя с ним, но он сам был слишком мал, слишком незначителен, чтобы справиться с таким бременем; хотел податься своей слабости и просто обнять его в ответ, но никаким объятьям было не под силу закрыть его от напророченного будущего. Еще какое-то время он просто сидел, недвижимый, смотря в кромешную черноту, заменившую ему мир, пока это не стало невыносимым. — Я вернусь, — коротко пообещал он, поднимаясь на ноги и добровольно отсекая себя от прикосновения, которого не был достоин.

***

И он вернулся, но в комнате помимо Ноктиса был еще кто-то. Игнис замер на пороге, не уверенный в том, что ему стоило входить. Обрывок разговора просквозил через тонкие стены и достиг его слуха. — ...Его Величество не соизволит даже пораскинуть мозгами, прежде чем принять решение? Это был Гладио со своим исключительным талантом заставлять звучать титулы как издевку. Игнис понял, что ему повезло застать очередную перепалку между королем и его щитом, происходившую в привычном для них двоих пренебрежении к субординации. Сначала он счел, что наилучшим ходом было незаметно удалиться — у него не было не было желания вмешиваться, равно как опускаться до подслушивания. Но следующая фраза, запальчиво брошенная Ноктисом, мгновенно пригвоздила его к месту. — Принять решение избавиться от Игги? К демонам такое решение! — Где ты услышал слово 'избавиться'? Его проведут туда, до куда еще не дотянулись лапы Империи, подлатают, займут чем-нибудь в штабе. Практически почетная отставка. Ну конечно же. Когда-нибудь вопрос его дееспособности должен был встать ребром — он лишь не думал, что это произойдет так скоро. Его собственный голос разума тоже кричал ему, что самым безопасным для всех было бы оставить его за бортом, списать в утиль, как отслужившее свое оружие. Но почему-то всего трезвомыслия — актива, которым Игнис всегда был горд располагать, — не хватало, чтобы он принял эту практичную истину. Диалог, не предназначенный для его ушей, дополнился еще одной репликой Гладио. — Нокт, — тот заговорил с несвойственной ему доброжелательностью. — Я не твой гребаный советник, но выслушай хотя бы один совет от меня. Ты должен сделать это — и в первую очередь для самого Игги. Игнис досадливо поморщился, проклиная себя за то, что явился в столь неподходящий момент, и неожиданно образовавшуюся потребность Амицитии излить душу, которая повела его откровенный монолог дальше. — Тогда на алтаре... Черт, Нокт, это было самое безнадежное и жуткое, что я когда-либо видел. Он лежал там, искалеченный, сплошная обожженная плоть — и без остановки молил тебя о прощении. А что ему еще оставалось, кроме как лепетать глупые извинения за то, что подвел Ноктиса? — Знаешь, что он сказал, как только пришел в себя? Игнису нужно было уйти. Уйти прямо сейчас, пока Гладио окончательно не загнал его в пучину самобичевания. — Нет, он ничего не спросил о своем зрении, о своих ранах, о том, как прошел обряд, и даже о том, как он, мать его, умудрился выжить. Он произнес только одно слово. Ноктис. — И это было твое долбаное имя. Ноктис, всегда Ноктис, незыблемая константа его жизни. — Я знал, что Игги повернут на тебе, но это... — королевский защитник запнулся. — Это что-то совсем... нездоровое. Где-то за стеной Ноктис с шумом вытолкнул воздух из легких. Игнис решил, что с него хватило этого немилосердного изобличения. Он отступал, нащупывая свой путь среди предметов интерьера фешенебельной гостиницы, по счастливому стечению обстоятельств не затронутой божественной потасовкой между Левиафан и Титаном. Но он двигался недостаточно быстро, чтобы отголоски разгоревшейся распри не могли догнать его. Ему мало досталось? Ты настолько эгоистичен, что потащишь его за собой, зная, что тебе он ни в чем не может отказать? Эгоистично будет бросить его только для того, чтобы тебе было легче идти! Он будет и дальше подтирать твою королевскую задницу, несмотря на слепоту. Он примчится по твоему зову на другой конец Эоса, даже если у него отнимутся обе ноги. Он сотрет себя в порошок по щелчку твоих пальцев. Это страшно. И это будет продолжаться, пока ты его не остановишь. Они ругались, перебрасывались еще какими-то аргументами, и Игнис уже не заботил себя тем, чтобы пытаться их расслышать. Но он успел различить последние слова Ноктиса, которые зажгли в нем робкий лучик надежды. — Ты прав, Гладио. Прав, но только в одном: ты не мой гребаный советник. Гребаный советник скривил губы в несчастливой, мимолетной улыбке.