Часть VI
8 января 2023 г., 14:00
*****
Чонин лениво разлепил веки. Яркий дневной свет, пробивавшийся сквозь не до конца задëрнутые шторы, ударил по его глазам, заставив зажмуриться. Мысленно ругаясь, он приподнялся на локтях. Комната плыла, а в голове стоял густой туман от недосыпа. Его взгляд автоматически потянулся к огромному будильнику на тумбочке Джисона. 14:22 Твою мать. Холодный адреналин пронзил его тело, выжигая туман в голове. Сердце ёкнуло и забилось в паническом ритме где-то в горле. Какого чёрта? Как он умудрился проспать? Почему он не услышал будильника? Почему его никто не разбудил? Чонин резко начал вертеть головой по сторонам, ища хоть кого-то в комнате. Кровать Джисона была пуста, одеяло скомкано. Значит, он уже ушёл? На тренировку? На занятия вокалом? Чёрт, чёрт, чёрт! Ян снова облажался. Он снова всех подвёл, проспав полдня! Он инстинктивно вскочил на ноги, и мир тут же накренился. Острая, раскалённая боль, в тысячу раз хуже обычной головной, пронзила череп, заставив его согнуться пополам с подавленным криком. Чонин стиснул зубы, из его глаз брызнули слёзы. Он зажмурился, упёршись руками в колени, боясь пошевелиться. Казалось, ещё одно неверное движение — и его голова просто разлетится на куски. Чонин переместил свои ладони на лицо, ногтями впиваясь в кожу головы. Он на автомате сел на корточки, не желая потерять равновесие и рухнуть на пол. В его ушах снова зазвенело, а мысли были каким-то затуманенными, как и весь окружающий мир. С губ Яна сорвался судорожный вздох, когда он вновь начал пытаться дышать нормально. Он сидел так, пока волна боли не отхлынула, сменившись тошнотворной пульсацией в голове. Потом, шатаясь, он вновь сел обратно на край кровати. И тут он резко вспомнил вчерашние слова Чана: «Завтра у нас выходной — отдохни как следует». Выходной. Воздух с шипением вырвался из его лёгких. Он буквально обмяк, плечи бессильно опустились. Сегодня не было ни тренировок, ни вокала, ни каких-либо других обязательных планов. Просто… день. Который он уже успел наполовину проспать. Он сидел неподвижно несколько минут, просто дыша, привыкая к мысли, что сегодня мир всë-таки не рухнул. — О, проснулся наконец, — послышалось со стороны двери. У Яна даже не был сил вздрогнуть от неожиданности. Он просто поднял взгляд и встретился лицом с улыбающимся Ханом. Заметив остекленевший взгляд Чонина, Джисон развел руки: — Ну, что сидишь? Иди сюда. У Чонина не было желания на какие-либо социальные взаимодействия, но отказывать Джисону, который уже выглядел расстроенным от игнорирования, было глупо. Он сделал несколько шагов вперëд и позволил Хану схватить себя за запястья. Однако через несколько секунд они снова вместе плюхнулись на кровать. В следующее мгновение он уже лежал, зажатый в объятиях Джисона, его лицо пряталось в мягком худи хёна. Объятие было крепким, почти душащим, но в нём Чонин чувствовал себя в безопасности. Ему резко снова захотелось заснуть, только уже с Ханом под боком. — Йен-а, ты уже проспал полдня, — рассмеялся у него над головой Джисон, его голос слегка вибрировал от смеха. — Ты так весь выходной в кровати и проведëшь! Чонин что-то невнятно промычал в ответ, чувствуя, как тяжесть век снова наваливается на него. Но Джисон встряхнул его, слегка похлопав по спине. — Ладно, хватит спать. Пошли есть, — заявил он и выскочил с кровати. — Никогда не поздно позавтракать! Слово «позавтракать» заставило Чонина внутренне сжаться. Он только кивнул, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Мысли о еде, о калориях, о вчерашнем вечере тут же полезли в голову, но он попытался их отогнать. — Я пока не голоден, — он попытался улыбнуться, почесав затылок. — Я позже поем. — Ой, да ладно, Чонин-а! — Джисон драматично закатил глаза, закинув голову назад. — Знаешь, я уверен, ты тут же передумаешь, если я скажу, что Феликс приготовил брауни, — он подмигнул, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк. — Тот самый, который ты так обожаешь. И если мы сейчас не пойдëм на кухню, Чанбин его в одиночку сожрёт.*****
Чонину хотелось плакать. Он смотрел на этот несчастный брауни так, будто он убил всю его семью. Он неуверенно преподнёс кусочек десерта ко рту. Брауни Феликса был потрясающим, как и всегда. Но сейчас же этот вкус вызывал у него противоречивые чувства: наслаждение, мгновенно тонущее в пучине вины и паники. Каждый сладкий грамм ложился на его совесть тяжким грузом. Он ел медленно, стараясь не думать о калориях, о цифрах на весах, о том, что ему, возможно, снова придëтся вызвать рвоту. — Очень вкусно, спасибо, Ёнбок-хён, — Чонин заставил себя улыбнуться Феликсу, который наблюдал за его реакцией. Тот просиял, и на мгновение Ян почувствовал что-то похожее на тепло в груди. Но оно тут же погасло, когда он вернулся к своему десерту. На кухне было тихо и почти уютно, пока дверь не распахнулась с громким шумом. Внутрь ввалились счастливые Чанбин и Сынмин. — Пойдёмте сегодня вечером куда-нибудь? — выпалили они в унисон. Джисон, доедавший свой брауни, моментально оживился: — Да, давайте! — воскликнул он, энергично закивав головой. — Давно мы не тусовались вот так все вместе, не в студии. Феликс просто кивнул в знак согласия, улыбаясь их энтузиазму. Все взгляды невольно обратились к Чонину, который замер с кусочком брауни на полпути ко рту. Сынмин, устроившийся рядом с ним, наклонился, строя свои знаменитые щенячьи глазки. — Что насчёт тебя, Чонин-и? Не хочешь сегодня отдохнуть с самыми крутыми парнями в городе? Чонин почувствовал, как уши наливаются жаром. Ему было стыдно отказывать. Джисон был прав — они и правда редко все вместе выбирались просто так, без рабочих целей. Но сама мысль о необходимости быть «на позитиве», о том, что потом они наверняка пойдут куда-нибудь поесть, вызывала у него почти физическое отвращение. Он был слишком вымотан морально, чтобы выдержать маску веселья. — М-м, — он закусил губу, размышляя, как бы отказаться помягче. — Извините, ребята, но… не думаю, что смогу сегодня. Я… просто хочу отдохнуть. В тишине. Последние слова прозвучали глухо. Наступила небольшая пауза, во время которой Чонин чувствовал на себе взгляды хëнов — лёгкое недоумение, долю разочарования. Он опустил глаза в тарелку, желая провалиться сквозь пол. — Ну, Чони-и-ин, — протянул Сынмин, откидываясь на спинку стула с преувеличенной обидой. — Мало того, что Хёнджин не идёт, так и ты туда же? Последние слова пронзили Чонина, как ток. Он резко поднял голову. — Что? Хёнджин тоже не пойдёт? — переспросил он, и в его голосе прозвучала тревога, которую он тут же попытался скрыть. — Ага, — коротко кивнул Чанбин, ковыряясь в коробке с брауни в поисках ещё одного кусочка. — Сказал, что у него планы. Или ему просто лень. Я так и не понял. — Отстой, — искренне расстроился Джисон, надув губы. — Йен-а, ну давай хотя бы только сегодня, — снова повернулся к нему Сынмин, но его голос уже звучал без прежнего энтузиазма. — Будет скучно без вас двоих. Но Чонин уже почти не слышал их. Его мысли унеслись прочь от кухни, от брауни, от планов на вечер. Они зациклились на Хёнджине. Хван тоже никуда не идёт. Почему? Он что, всё ещё расстроен? Расстроен из-за той истерики, которую закатил Чонин на тренировке, что теперь не хочет видеться с ним? Может, он намеренно избегает компанию, в которой будет присутствовать Ян? Панические догадки, одна хуже другой, кружились в его голове. Чувство вины, которое слегка притупилось за утро, вернулось с утроенной силой. Он снова всё испортил. Своим поведением он оттолкнул даже Хёнджина, самого прилипчивого из всех хëнов. Мысль о том, что Хван может его тихо ненавидеть или, что ещё хуже, просто устать от него, была невыносима. — Чонин, — его вывел из оцепенения лёгкий толчок в плечо от Сынмина. Чонин моргнул, возвращаясь в реальность. Все смотрели на него, ожидая окончательного ответа. И в этот момент он понял, что не может пойти. Не только из-за усталости или страха перед едой. А потому, что ему нужно было выяснить, что с Хёнджином. Он поднялся, отодвинув стул. — Извините, — сказал он, и в его голосе прозвучала неожиданная для всех твëрдость. — Но нет. И, не дожидаясь новых уговоров, не глядя на их озадаченные лица, он развернулся и вышел из кухни.*****
Был уже глубокий вечер. Общежитие погрузилось в тишину, так как все мемберы недавно ушли. Чонин лежал в своей комнате на кровати, совершенно ничего не делая. Его ноги были закинуты на стенку, а руки засунуты в карманы штанов. Со стороны он выглядел как дебил. Все его мысли опять же крутились вокруг одного имени. Хёнджин. Ян кусал губу, думая над тем, что ему делать. Он очень хотел поговорить с ним, но… боялся. А что, если сейчас Хван просто сидел в своей комнате и грустил? Чонин представлял его там, в одиночестве, и чувство вины душило сильнее рук Давона. А если он не грустил, а злился на Чонина? Что тогда? Ян покачал головой. Он в любом случае должен хотя бы попытаться поговорить с ним. Поэтому, вздохнув, Чонин с силой спустил ноги со стены. Решение, созревшее в нëм только что, стало железным. Им надо поговорить. Сегодня. Пока все остальные гуляют, и они остались одни в этом тихом общежитии. Это был последний шанс. Он вышел в коридор, его шаги по скрипучему полу казались оглушительно громкими. Он остановился перед дверью Хёнджина, и вся его решимость мгновенно испарилась, оставив лишь холодный, липкий страх. Рука, поднятая, чтобы постучать, замерла в сантиметре от двери. «А если он действительно не хочет меня видеть? Что я скажу? «Извини»? А если он скажет, что всё в порядке, но это будет ложь? А если он захлопнет дверь перед моим лицом?» Чонин стоял, сжимая и разжимая кулаки, вцепившись взглядом в дверь. В ушах стучала кровь. И тут дверь дрогнула и подалась внутрь. Чонин отпрянул, будто его ударили. В проёме, освещённый мягким светом из своей комнаты, стоял Хёнджин. На его лице отразилось искреннее удивление. — Чонин? Ян, до крови прикусив губу, медленно поднял на него взгляд. Встретиться с ним вот так, не будучи готовым, было в тысячу раз страшнее, чем он представлял. Его первым порывом было просто развернуться и убежать. — Хёнджин, — он выдавил из себя нервную, кривую улыбку, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Ты чего-то хотел? — спросил Хван, слегка опершись о косяк, его пальцы постукивали по дереву. В его тоне не было злости, только лёгкая усталость и недоумение. — Поговорить с тобой, — выдохнул Чонин, неловко переминаясь с ноги на ногу. — На самом деле, я тоже, — тихо сказал Хёнджин, и в его голосе на миг мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он отступил вглубь комнаты, жестом приглашая войти. — Заходи. Комната Хёнджина, которую он делил с Минхо и Сынмином, была такой же, как всегда — немного творческим хаосом: постеры на стенах, растения на подоконнике, написанные Хваном картины на столе и носки Минхо на полу. Они устроились на кровати Хëнджина. Чонин поджал ноги к груди, обхватив их руками, и положил подбородок на колени, уставившись в противоположную стену. Напряжение витало в воздухе. — Хён, — начал он, его голос был полон сдержанной дрожи. — Я… я хотел извиниться. Прости, что накричал на тебя на тренировке. Я правда не хотел этого. — Он говорил быстро, тараторя, боясь, что если остановится, то не сможет продолжить. — Я не хотел, чтобы ты расстраивался, или злился, или… Я видел, как ты… — он замолчал, сглотнув. Образ Хёнджина со слезами на глазах вновь встал перед ним, вызывая новую волну жгучего стыда. — Мне просто… мне честно стыдно, извини. Я… — Чонин, — Хёнджин мягко перебил его. Он положил свою руку ему на предплечье — осторожно, как будто боялся спугнуть. — Я вовсе не злюсь на тебя, слышишь? Я никогда не злился. Он перевёл руку с предплечья на подбородок Яна, осторожно повернув его лицом к себе. Их взгляды встретились. Хёнджин увидел его тёмные, огромные глаза, которые уже блестели от непролитых слёз. — О, Чонин… — прошептал он. Хван придвинулся ближе, чтобы обхватить Чонина за плечи и притянуть в объятие, но Ян инстинктивно вздрогнул и отпрянул, прижавшись спиной к стене. — Прости, прости, прости, — из горла Чонина вырвался сдавленный, судорожный всхлип. Он зажмурился, яростно сжимая веки, пытаясь удержать поток слëз, который вот-вот грозил хлынуть из его глаз. Он пришёл сюда извиняться, а не разваливаться на части. Он должен был быть сильным, должен был всё исправить словами, а не очередной истерикой. Почему его тело, его эмоции всегда выходили из-под контроля в самый неподходящий момент? Чонин почувствовал неимоверное облегчение от слов Хёнджина, от того, что тот не злится. Но это облегчение высвободило всё, что он так долго пытался сдержать внутри себя. Слёзы, горячие и солёные, сами по себе выкатывались из-под сомкнутых век и текли по щекам, оставляя на коже влажные, позорные дорожки. Он ненавидел это. Ненавидел чувствовать себя таким жалким и уязвимым. Внезапно он вскочил с кровати, отворачиваясь к Хёнджину спиной. Его тело содрогалось от беззвучных рыданий, плечи тряслись. Чонин прикрыл лицо ладонями, но слёзы просачивались сквозь пальцы. Он не хотел, чтобы Хёнджин видел эту жалкую картину. — Чонин, посмотри на меня. Он услышал шаги, почувствовал, как чья-то рука мягко взяла его за локоть и развернула обратно. Он пытался вырваться, но его собственные запястья оказались в нежной хватке. Руки Хёнджина мягко потянули его руки вниз, пытаясь открыть его лицо. Но Чонин сопротивлялся, прижимая ладони к глазам ещё сильнее. Он боялся. Боялся увидеть в отражении чужого взгляда осуждение, жалость или, что самое страшное, отвращение. Чонин знал, как выглядит, когда плачет, — лицо краснеет, нос опухает, всё кривится в некрасивую гримасу. Противное зрелище. — Чонин, пожалуйста, — голос Хёнджина прозвучал прямо у него над ухом. Снова та же осторожная рука на подбородке. И на этот раз Чонин сдался. Он позволил пальцам Хвана отвести его руки, и, сделав перед этим сдавленный вдох, он открыл глаза. Перед ним было лицо Хёнджина. Не искажённое отвращением. Не сияющее жалостью. Оно было мягким и понимающим. В уголках его глаз тоже сверкали непролитые слёзы, делая взгляд глубоким и бездонным. В этом взгляде была вся та доброта, всё то терпение, которое Чонин не заслуживал, но которое Хёнджин, казалось, дарил ему просто так. — Хёнджин, — голос Яна предательски дрогнул. Он уставился в лицо напротив, будто ища подтверждение своим следующим словам. — Ты наверняка думаешь, что я жалкий… Он попытался усмехнуться, но получилась лишь кривая гримаса, и он снова опустил взгляд. В ответ Хёнджин не произнёс ни слова. Он просто сократил между ними и без того крошечное расстояние, и обнял его. Сначала нежно, а потом крепко, так крепко, что, казалось, будто он пытался защитить его от всего мира, от всех плохих мыслей и от него самого. И этого было достаточно, чтобы последние плотины внутри Чонина рухнули. Он вцепился в футболку Хёнджина, вжавшись лицом ему в грудь, и позволил тихим, прерывистым рыданиям вырваться наружу. Это были не истеричные всхлипы, как в туалете, а глубокие, тяжёлые рыдания облегчения и накопленной боли, которую он носил в себе, кажется, целую вечность. Он плакал за свой срыв, за свои страхи, за своё одиночество, за все те слова, которые так и не мог произнести. — Хёнджин… — снова и снова шептал он. Это имя звучало как мольба из уст Чонина. Оно означало и «прости», и «спасибо», и «мне так страшно», и «не отпускай меня». И Хёнджин, казалось, слышал все эти немые послания. Он держал его, одной рукой прижимая к себе, а другой нежно перебирая его волосы, шепча что-то бессвязное и утешительное прямо ему в ухо. Они так и стояли посредине комнаты, залитой мягким светом настольной лампы, и в этот момент ничто другое не имело значения — ни тренировки, ни Давон, ни голоса в голове. Было только это хрупкое убежище в объятиях того, кто, вопреки всему, не разлюбил его. Когда последние судороги плача отступили, в комнате воцарилась тишина. Они медленно расцепили объятия, но не отдалились друг от друга. Хёнджин, всё ещё держась за плечи Чонина, мягко подтолкнул его, чтобы они снова сели на край кровати. Чонин вытер лицо рукой, чувствуя, как кожа под глазами натянулась и зудела от слёз. Стыд всё ещё копошился где-то глубоко внутри, но его острота притупилась, уступив место глубокой усталости и странному чувству облегчения. Хёнджин аккуратно протянул руку вперëд и взял ладонь Чонина в свою, переплетая их пальцы. Его пальцы были тёплыми, а прикосновение — мягким. — Инни, — начал Хван. Его голос был низким, немного хриплым от недавнего напряжения. — Я хочу, чтобы между нами было как можно меньше секретов. Чонин вздрогнул, но не отдëрнул руку. Он лишь сильнее сжал пальцы Хёнджина, как будто тот был его единственной связью с реальностью. — Я не хочу давить на тебя, — продолжал Хван. — Но я хочу, чтобы ты знал: ты всегда можешь поговорить со мной. О чём угодно. Просто пойми… — он сделал паузу, ища нужные выражения. — Если ты будешь молчать, ничем хорошим это не закончится, — он слегка наклонился, пытаясь поймать взгляд Чонина, который тот всё ещё упрямо держал опущенным. — Я, к сожалению, не могу залезть к тебе в голову и сам всё понять. Поэтому, пожалуйста… просто говори со мной. Ладно? Чонин кивнул, коротко и резко. Ком в горле мешал говорить. Ему было невыносимо тепло от этих слов и от этой заботы, которую он так отчаянно хотел принять, но не мог. Чувство вины перед остальными — и тем более перед Хёнджином — всё ещё разъедало его сердце. Он знал, что вряд ли когда-нибудь сможет рассказать кому-то про Давона, похудение или ненависть к себе. Но была одна вещь, которой он хотел бы с кем-нибудь поделиться. — Хён, знаешь… — начал он голосом чуть громче шёпота. — У меня… по-прежнему не хватает что танцевальных, что вокальных навыков. Хотя прошло уже полно времени с нашего дебюта. Он замолчал, собираясь с духом, чувствуя, как рука Хёнджина в его руке слегка сжимается в молчаливой поддержке. — Иногда… иногда меня не покидает мысль, что я просто тяну нас вниз, — он выдохнул эти слова. — Раньше я как-то отмахивался о этого, верил, что это не так, что я просто строг к себе. Но теперь… теперь я не могу больше закрывать глаза. Особенно с новыми хореографиями, с тем, как Давон-хён… — он чуть не сорвался, едва не произнеся лишнего, и резко сменил направление. — Я вижу разницу. Вижу, как ты, Минхо-хён, все остальные — вы двигаетесь как одно целое, а я… будто выпадаю из картины. И вокал… он такой же ужасный. Просто… Я… Чонин захлопнул рот, сжав челюсти. Он сказал уже слишком много. Вывернул наружу эту стыдную часть себя. И теперь Хёнджин всë знал. Знал, какой он на самом деле слабый и неуверенный. Чонин рискнул поднять взгляд, чтобы прочесть реакцию на лице старшего. Хёнджин смотрел на него, слегка нахмурившись. Но это была не злость. — Йен-а, — наконец произнёс Хёнджин, и его голос прозвучал твёрдо. — Ты же понимаешь, что это не так. Чонин открыл было рот, чтобы возразить, но Хёнджин не дал ему этого сделать. — Ты никогда не тянул никого вниз. Stray Kids без тебя — это не Stray Kids. Ты — наш баланс. Твой голос, твоя улыбка, твоя манера держаться… это часть нашей группы. Он говорил страстно, его глаза горели. Но Чонин видел в них и тень сомнения — не в своих словах, а в том, поверит ли ему младший. — Но если… ты сам не уверен в своих навыках, — Хёнджин смягчил тон. — То никогда не поздно их улучшить, верно? Я всегда рад помочь тебе с танцами. В любое время. И Феликс, и Минхо тоже. Мы все. Никогда не бойся просить нас о помощи. Это не слабость. Это… работа в команде. Мы же одна группа, верно? Чонин прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы снова не расплакаться. Почему Хëнджин должен был быть таким добрым? Почему он не злится, не отталкивает, не говорит: «Да, ты прав, ты отстаешь, но не навязывайся и сам справляйся со своими проблемами»? Эта безусловная поддержка была почти невыносимой. — У нас… — Хёнджин взглянул на часы, а затем снова на Чонина, и в его глазах вспыхнула искорка решимости. — У нас ещё целый вечер свободен. Если тебе, конечно, не жаль свой выходной… Мы можем пойти в зал. Я могу показать тебе пару моментов из той связки, с которой ты, как мне показалось, сегодня немного боролся. Или мы можем просто потанцевать что-то для разогрева. Что скажешь? Чонин смотрел на него широко раскрытыми глазами. —А тебе… самому-то не сложно будет? — выдавил он, ненавидя себя за эту неспособность просто принять помощь. — Мне? — Хёнджин рассмеялся, и это был его первый по-настоящему лёгкий смех за весь вечер. Он подмигнул. — Разумеется, нет. Чёрт, Инни, я готов танцевать с тобой хоть двадцать четыре часа без остановки. Хоть под дурацкие треки предебютного Хана. Или под слащавые песни, которые Чанбин поёт в душе. Да даже под старпёрский плейлист, который постоянно играет у Чана в машине. Чонин почувствовал, как на его губы сама по себе наползает слабая, робкая улыбка. Он толкнул Хёнджина плечом. — Идиот. — Твой идиот, — беззастенчиво парировал Хван, его глаза снова заискрились привычным озорством. — Так что, возражения больше не принимаются. Вставай. Я заставлю тебя полюбить танцы так же сильно, как когда-то полюбил их я.
