тихие шаги к громкому финалу.

Пронзительный, леденящий звон сирены вгрызался в кости, будто кто-то проводил металлическим когтем по черепу изнутри.

Ещё одно утро. Очередное. Боша открыла глаза — и сразу же утонула в сером. Бетонные стены казались ближе, чем вчера. Они всегда сжимались по ночам, пока она спала, в этом она была уверена. Воздух в каморке был тяжёлый, пропитанный запахом сырости и старого металла, который оседал на языке металлическим привкусом. Окно с решёткой пропускало лишь узкую полоску тусклого света — ровно столько, чтобы напомнить: снаружи тоже ничего хорошего. Императорский ковен был не честью, а клеткой с шипами внутри. Здесь каждый вдох стоил усилий, каждый шаг — напоминанием о том, что слабость убивает быстрее, чем враг. Она села на койку. Жёсткий матрас скрипнул жалобно, будто тоже устал от этой рутины. Рефлекс: встать, одеться, надеть маску. Всё по расписанию, без права на промедление. Майя тихо цокнула когтями по дереву тумбочки и вылезла из своего укрытия. Маленькая крабиха-палисман потерлась о ладонь хозяйки холодным панцирем — единственное, что напоминало о тепле в этом аду.       — Хотя… что мы с тобой вообще знаем о доме, да? — прошептала Боша, не глядя на неё. Внутри шевельнулось что-то острое, как игла: воспоминание о том, что “дом” никогда не был убежищем. Только ещё одной ареной, где нужно доказывать, что ты достойна существовать. Майя лишь сильнее прижалась, и на миг Боша позволила себе почувствовать это — крохотный островок нежности в океане холода. Но только на миг. Слабость — это смерть. Дом. Смешное слово. Особняк семьи был большим, дорогим и пустым, как выставочный зал без посетителей. Никаких следов детских рисунков на стенах, никаких фотографий, где кто-то улыбается по-настоящему. Только трофеи, дипломы и стеклянные шкафы с зельями и наградами, которые сияли холодным блеском. И две женщины — Эллисон и Хизер, — которые смотрели на дочь так, будто она была очередным зельем в пробирке: если не идеально, то в утиль. Их “любовь” была как лёд: прозрачная, острая, способная резать до крови. Ни разу за все годы Боша не услышала от них простого “мы любим тебя”. Только “будь лучше”, “не подведи”, “гордимся только результатами”. Это сломало её изнутри, сделало камнем — твёрдым снаружи, но с трещинами, которые никто не видит. Боша до сих пор помнила тот вечер, когда всё перевернулось. Он врезался в память, как удар в грудь, и теперь всплывал в моменты слабости, напоминая: ты одна против всего. Она вошла в дом — и замерла на пороге. Коробки. Вещи вперемешку, разбросанные по полу гостиной, как после взрыва. Впервые за семнадцать лет в этом идеально организованном пространстве царил хаос, и это пугало больше, чем любая тьма. — Я дома, — сказала она в пустоту. Голос эхом отскочил от стен. — Это… куда вы? Эллисон, с нежно-розовыми волосами, завязанными в хвост, даже не обернулась сразу. Только вздохнула — устало, раздражённо, как вздыхают, когда ребёнок в сотый раз мешает важному делу. Она заклеивала коробку скотчем, и звук рвущейся ленты резал воздух, как нож.       — Император заметил нашу новую линейку, — ответила она наконец, не поднимая глаз. — Мы приняли предложение. Хизер вышла из кухни с двумя тяжёлыми сумками, полными пробирок, которые позвякивали при каждом шаге. Поправила очки, убрала тёмную прядь за ухо — движения точные, механические, без лишних эмоций.       — Мы вступаем в ковен. Полноправно, — добавила она, как будто говорила о покупке новой мебели. Слово “мы” ударило в грудь. В нём не было места для неё. Боша почувствовала, как в горле встал комок — тяжёлый, горячий, невыносимый, будто глотнула яда. “Они уходят. Без меня. Как будто я — лишняя деталь в их идеальной машине”. Но голос, когда она заговорила, был ровный. Холодный. Как учили: слабость не показывать.       — И как это будет выглядеть? Молчание повисло, как густой туман. Они продолжали собираться, будто дочери здесь и не было. Эллисон наконец подняла голову, улыбнулась той самой улыбкой — тонкой, деловой, без искры тепла в глазах. Как у акулы, почуявшей кровь.       — Очень просто. Это шанс для бизнеса. А ты… ты ведь всё ещё хочешь, чтобы мы тобой гордились, правда? Внутри всё оборвалось. “Гордимся”. Слово, за которое она проливала кровь на тренировках, глотала слёзы по ночам, ломала себя, чтобы стать “лучшей”. Но оно никогда не звучало искренне — только как крючок, чтобы заставить прыгать выше. Она знала этот тон. Знала, что будет дальше. Знала каждое слово, как заклинание, которое повторяли годами.       — Если покажешь себя, тебе разрешат остаться с нами. Ты ведь знаешь, что должна… «…быть лучшей». Фраза, которую она слышала с трёх лет. Каждый день. По сто раз на дню. Она эхом отдавалась в голове, смешиваясь с воспоминаниями: осуждение в глазах Эллисон, когда Боша упала на тренировке; холодное молчание Хизер, когда дочь принесла “всего лишь” второе место. Ни заботы, ни объятий — только давление, как бетонные стены ковена. “Они не мамы. Они — судьи. И я всегда виновата”. Боша молча прошла в свою комнату. Закрыла дверь. Посмотрела в зеркало — и впервые за долгое время увидела в своих глазах страх. Настоящий, голый. Она стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.       — Соберись, — прошипела своему отражению. Голос дрожал от злости. “Это твой шанс. Очередной. Сколько их было? И каждый раз — пустота”. Но отступить? Нет. Амбиции — единственное, что держало её на плаву. Она сломается, но не сдастся. Она собрала вещи за пятнадцать минут. Спортивная сумка, минимум одежды, гримуар, нож, который купила у Совиной Леди “на всякий случай” — острый, как её гнев. И Майя. Палисманы в ковене конфисковывали. Это все знали. Боша замерла, глядя на крабиху. “Если они её заберут… Нет. Она — единственное, что у меня осталось настоящее”. Страх сжал сердце, но она проглотила его.       — Ты должна быть очень тихой, — шептала Боша, пряча Майю в потайной карман внутри сумки. — Это ненадолго. Обещаю. Майя лишь доверчиво прижалась к её пальцам, и на миг Боша почувствовала укол — что-то теплое, запретное. “Нет. Не сейчас. Слабость потом”. Коридор казался бесконечным. Свет падал косо, выхватывая из тени только ноги родителей. Ни объятий на прощание, ни “мы будем ждать”. Только короткое, как приговор:       — Не подведи нас. …И вот уже полгода, как она здесь. Полгода тренировок до крови на ладонях, до дрожи в мышцах, которая не проходит даже во сне. Полгода заданий, после которых хочется выть от боли и одиночества. Полгода поисков хоть кого-то, за кого можно ухватиться — и пустота, как в глазах мам. “Я одна. Всегда была”. Пока в один день на утреннем построении она не услышала знакомый до тошноты шёпот:       — Псс… ты ведь меня слышал? Август Портер. Этот назойливый, вечно улыбающийся идиот из школы. “Что он здесь забыл? В ковене? Он же слабак”. Но в этом шепоте была искра — знакомая, почти родная. Надежда? Нет, просто шанс не сойти с ума от одиночества. Через пару часов, когда всех распустили по каморкам, Боша пошла за ним. Не раздумывая. Тени в коридорах ковена были густыми, как смола, — идеально для слежки. Она скользила бесшумно, как тень, сердце стучало в ушах. “Если это Портер — почему он находится в страже? А что если.. ”. Мысль оборвалась. Она видела спину в униформе, уверенную походку. “Это он. Должен быть”. Подкравшись ближе, Боша дождалась момента — коридор пустой, дверь в комнату приоткрыта. Она рванула вперёд, одной рукой зажимая рот под маской, другой — толкая тело внутрь. Дверь захлопнулась с глухим стуком, эхом отдавшимся в костях. “Готов. Теперь ответишь”. Комната была такой же серой, как её собственная: койка, тумба, запах металла и пота. Боша прижала Портера к стене, чувствуя, как его тело напряглось под хваткой. “Все такой же слабый. Как всегда”.       — А теперь отвечай, как ты сюда попал и что тут делае… — Она сорвала с него маску, попутно откидывая свою, осталась лишь балаклава. — и слова застряли в горле. Мэтт. Не Портер. Мэтт Тэломью, ещё один школьный “недоумок”, с которым она дралась за лидерство в груджби. Его глаза расширились от шока, лицо побледнело под тусклым светом лампы, зрачки сузились до точек. “Ошибка. Но… удачная? Они оба здесь? Что за фарс?” В этот миг дверь скрипнула — и в комнату ввалился Гас с мешком зелий, бормоча себе под нос:       — Мэтт, я приготовил зелья, единственное, что нам осталось — это придумать, как избавиться от… Боша? Картина замерла, как в кошмаре: Боша посреди комнаты, почти в обнимку с Мэттом, её ладонь всё ещё на его рте. Гас с мешком, глаза полны ужаса. Мэтт дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка была железной — его горло сжалось, дыхание стало прерывистым, как будто воздух в комнате вдруг стал густым и ядовитым. “Они замышляют что-то. Побег? Предательство? И я влезла прямо в паутину”. Боша чувствовала, как адреналин кипит в венах, но под ним скрывался страх — не за себя, а за то, что этот ковен уже сломал в ней что-то необратимо. “Я ведь не должна с ними водиться. Они слабаки. Могу просто сдать их — и родители наконец увидят, что я стою чего-то. Поднимусь в статусе, получу одобрение… Но это ли не обман?.. Они никогда не одобрят по-настоящему. Это слабость. Или шанс?” Гас попятился, запирая дверь на замок — инстинкт выживания. Его мысли вихрем: “Боша? Здесь? Она нас сдаст. Всё кончено. Мэтт… Казнь. Нас казнят, если она доложит. Этот ковен — могила, и она — наш палач”. Он призвал посох, направляя его на неё, голос дрожал, но в глазах вспыхнула злоба — не мальчишеская, а настоящая, отчаянная, как у загнанного зверя.       — Если двинешься хоть на сантиметр — тебе конец. Я не шучу. Мы все здесь в одной клетке, но ты… ты всегда была хуже всех. Боша усмехнулась — еле заметно под тканью, но ядовито, её губы искривились в привычной гримасе превосходства. “Угрожает мне? Этот щенок, которого я топтала в школе? Смешно. Но… похоже этот фокусник тоже изменился. Значит игра будет ещё интереснее”. Свободная рука скользнула в карман, пальцы нащупали холодный металл ножа.       — Ты серьёзно собрался угрожать той, кто всю жизнь месила тебя в школе? Здесь, в этом аду? Думаешь, твои фокусы с иллюзиями спасут тебя от казни, если я просто открою рот? Гас сжал посох крепче, костяшки побелели. “Она права. Но я не позволю ей.. Не сейчас, когда мы так близко к выходу. Если она ударит… Титан, помоги, я убью её, если придётся”.       — Я сказал, не двигайся! Мы не для того здесь торчим месяцами, чтобы такая, как ты, всё разрушила! Мэтт мычал под ладонью, его тело дрожало от страха и ярости — пот выступил на лбу, глаза метались, ища выход. “Эта блядская сука… Опять она. Как в школе, только хуже. Я чувствую её хватку — она не шутит. Дыхание… Не могу дышать нормально”. Он попытался вывернуться, но Боша прижала сильнее, её дыхание ровное, контролируемое, как у хищника. Боша резким движением, чуть присела — и выбила посох ногой. Он отлетел в угол с грохотом, эхом разнёсшимся по комнате, как предвестие беды. Пока Август метался в замешательстве.. В её руке блеснул нож, приставленный к горлу Мэтта. Лезвие холодное, как воздух ковена, прижалось к коже — достаточно сильно, чтобы оставить след, но не порезать… пока. Мэтт замер, чувствуя, как металл впивается, сердце колотится в ушах, как барабан казни. “Больно… Холодно. Если она нажмёт сильнее — конец. Кровь. Моя кровь на полу. Этот ковен заберёт нас всех”.       — Титан побери! Откуда у тебя этот чёртов нож…? — Гас замер, голос задрожал, глаза расширились от ужаса и метались из стороны в сторону. “Она убьёт. Я вижу в её глазах — она способна. Мы ведь все в оковах, но она… она наслаждается этим? И Мэтт… Мой Мэтт. Один неверный шаг — и она перережет ему горло. Я не могу потерять его. Не здесь, не так. От моих слов, от моих действий зависит его жизнь. Думай, Гас, думай — не провоцируй её, но и не сдавайся полностью”. Боша улыбнулась шире — улыбка, как у мам: ядовитая, безжалостная, но в глубине глаз мелькнул страх, который она задавила.       — Готова признать, что некоторые людские штуки от Совиной Леди — полезны. Гас попытался дёрнуться — но остановился, увидев, как лезвие прижимается сильнее. Дыхание Мэтта участилось, слёзы страха навернулись на глаза, он сглотнул, чувствуя, как нож царапает кожу. “Нет… Не так. Мы были так близки к свободе. Эта ведьма… Она всегда побеждала, давно стоило понять.. здесь ставки — жизнь”.       — Неужели тебе не хватало школы? — прохрипел Гас, голос срывающийся от напряжения. — Ты и здесь нас нашла, чтобы добить? Что тебе от нас нужно? Мы все в этой дыре, Боша. Все в кандалах Белоса. Ты ненавидишь нас, мы тебя — но казнь ждёт всех, если не объединиться прямо сейчас. Боша прищурилась, нож не дрогнул. “Они боятся. Хорошо. Пусть знают, кто здесь главный. Но… он прав. Ковен — общие оковы, но вместе мы могли бы… Нет. Сдать — и подняться”.       — Тише, Портер. Я всего лишь хотела знать, как вы здесь оказались. Но теперь я обязана знать, что вы замышляете. Говори, или твой дружок истечёт кровью прямо здесь. Её взгляд мог убить — холодный, пронизывающий, как ветер в этих стенах, но внутри метались мысли: “Ковен сильнее нас поодиночке. Воспользоваться ими, выбраться — и забыть”.       — А ты всё та же: думаешь, что ты особенная, потому что влезла в ковен школьницей? — импульсивно выпалил Гас, но в голосе сквозил страх, глаза метнулись к ножу. Зря. В глазах Боши вспыхнул огонь — тот самый, что горел на груджби, когда она была близка к поражению. “Недоумок. Он не понимает, через что я прошла”. Руки задрожали от злобы, и нож сделал надрез — тонкий, но болезненный, как напоминание о хрупкости жизни. Кровь потекла по шее Мэтта, горячая на холодной коже, капая на пол с тихим плеском. Мэтт всхлипнул, захлёбываясь слезами, тело задрожало сильнее. “Больно… Горячо. Кровь. Она режет. Это конец? Неужели казнь будет от её руки?”       — А до тебя, похоже, ещё не дошло, что ты не в том положении, чтобы язвить, — прошипела Боша, голос низкий, опасный. Гас сломался. “Я не могу смотреть, как он страдает. Я сдаюсь. Но если она предаст… ”.       — Прекрати! Я… Я всё расскажу. Только отпусти его, чёрт возьми. Мы не враги здесь — ковен враг. Хватка ослабла. Мэтт свалился на пол, хватая ртом воздух, прижимая руку к ране — кровь сочилась между пальцами, пачкая униформу. Кровь капала на бетон, оставляя тёмные пятна, как метки неизбежной смерти. Нож теперь смотрел на Гаса.       — Выкладывай всё, пока я не доложила Императору, — тихо сказала Боша, тон серьёзный, как приговор. — Поверь, чемпионка я не только в груджби. Думаешь, я просто так здесь оказалась? Один доклад — и вас казнят на рассвете. Дрожащим голосом Гас выложил план: зелья, отвлечение, побег. Боша слушала, и внутри что-то шевельнулось. “Они бегут. От этого ада. А я? Застряла здесь ради ‘гордости’ мам, которой никогда не будет”. Когда он закончил, Боша опустилась на корточки над мешком, изучая зелья. Дама сняла балаклаву, освобождая лицо от лишней ткани, которую приходилось носить в силу длинных розовых волос. Мальчики замерли в страхе, Гас сжимал кулаки, Мэтт дышал тяжело, прижимая ткань к шее.       — Серьёзно? — голос её был почти ласковый, но с подтекстом угрозы. — Только взрывчатка? Без усыпляющей крапивы? Вас что, всему учить надо? Один взрыв — и стража сомнёт вас, как насекомых. Они опешили. “Она… помогает? Или издевается? Эта Боша — не та, кого мы знали”. Мэтт прохрипел, голос хриплый от боли и страха, слова вырывались с усилием, как у человека, смотрящего в глаза своему палачу:       — Ты издеваешься? Только что ты приставила нож к моему горлу, чуть не располосовала меня, как тряпку, а теперь советы раздаёшь, будто ничего не было? Мы здесь не в игры играем — это жизнь или казнь, и ты это знаешь лучше всех! Боша подняла глаза — в них мелькнуло что-то новое, но она в очередной раз задавила это. “Помогать им? Нет. Но бежать одной — верная смерть. Тем более, эти двое слишком слабые для побега”.       — Вы хоть понимаете, что для отвлекающего манёвра обычных взрывчатых зелий не хватит? К тому же, вдвоём вы не справитесь. Забыли о правой руке Императора? Она раздавит вас, как мух. Повисла тишина. Гас моргал, переводя взгляд между Мэттом и ею. “У нас… сообщник? Эта ведьма? Но мы ненавидим её.. а ковен — ещё больше”. Потирая переносицу, Боша тяжело вздохнула.       — У меня есть усыпляющая крапива, раз уж вы настолько глупы и не знаете, где её достать.       — Хочешь сказать, что поможешь нам? — спросил Гас, голос полный подозрения и отчаяния. Боша оскалилась, зубы блеснули в тусклом свете, но в глазах мелькнул проблеск сомнения.       — Ты думаешь, я стану помогать таким недоумкам, как вы?.. Нет, мои дорогие… Это вам выпадает шанс сбежать вместе со мной. Усекли? Мы все в одном болоте — используем это, или сдохнем поодиночке. С этими словами она встала, спрятала нож и вышла, хлопнув дверью. В коридоре прижалась спиной к холодной стене, закрыв глаза. Сердце колотилось. “Что я наделала? Рискую всем. Но… это возможность. Не для них — для меня”. Камень не плачет. Но иногда — трескается изнутри, и трещины болят, как свежие раны.