О кошачьих ушках Атоса

Открыв на утро глаза Атос увидел, что Арамис лежит на краю кровати, грозясь в люблю секунду свалиться на пол. Движимый заботой, он тут же протянул руку и, обхватив поперек талии обнаженное и прекрасное тело, которое ночью с энтузиазмом покрывал бесчисленными поцелуями, Атос пододвинул его к себе. Не просыпаясь, Рене с сопением устроился у него под боком, нисколько не возражая против объятий и продолжил спать как ни в чем не бывало. Мужчина нежно улыбнулся и под стать трепетному чувству, что вызывала в нем бессознательная доверчивость его милого Арамиса прошёлся подушечками пальцев по светлым длинным волосам, убирая пряди за ухо и открывая своему взору любимое лицо с уже начавшими подживать царапинами. Рене был красив безусловно и красив удивительно — в нем таились очаровывающая хрупкость и точёная филигранность, природная женственность и общая миловидность, и в то же время тугие мускулы его тела и тонкие светлые усики, без которых Арамиса нельзя было представить, не давали забывать, что он мужчина и что в нем есть сила, храбрость и стойкость мушкетера. Что он чудесен и восхитителен… Словом, Арамис был идеален. Безудержно влекомый к объекту своего поклонения Атос склонился к нему, прикрывая в предвкушении веки, почувствовал сладкое дыхание своего возлюбленного и уже коснулся его губ своими, чтобы, может, пробудить спящего красавца ласковым поцелуем, когда в комнату без стука и предупреждения ворвался д’Элсьи. — Арамис! — воскликнул он, не извиняясь и не обращая ровно никакого внимания на то, что по всем признакам испортил романтическую сцену, — Арамис, просыпайтесь, беда! Арамис испуганно распахнул глаза и мигом сел в кровати, едва не врезавшись лбом в подбородок своего не менее ошарашенного любовника. — Этьен, в чем дело?! В другом случае Атос бы возмутился, что тот употребляет личное имя д’Элсьи в обращении, но сейчас позволил сему факту остаться незамеченным. — Что за спешка? — спросил он, рефлекторно прикрывая обнаженное тело своего возлюбленного покрывалом, — какое право вы имели врываться вот так… Но глаза д’Элсьи, взгляд которых гость тотчас обратил к нему, были бешеные, округлые, в них сквозил чистый ужас, и Атос осекся. Только укутал Арамиса в покрывало, прикрыв заодно и себя. Тогда Этьен снова вернулся к лицезрению своей первоначальной цели и пояснил, крепко держась руками за голову: — Они вернулись, Арамис! Что мне делать?! — и, не сдерживая эмоций, жалобно всхлипнул. Арамис сглотнул, испуганно глядя на его руки. Он в миг все понял, и сердце его ухнуло вниз. — Уберите, — коротко попросил он, и д’Элсьи, повинуясь, медленно отнял ладони от своей головы, — Господи… — выдохнул тогда Арамис. Поджав колени к груди, он запустил пальцы в волосы, неминуемо вытаскивая из-за уха заботливо убранную Атосом прядь, — почему… Этьен поник и повел черными треугольниками ушей — те опять украшали его голову, грозя новым обращением в животное. У несчастного не было догадок, и он пришел за ними сюда — к тому, кто догадался, как его расколдовать в первый раз и кто, вероятно, сможет снять с него чары и во второй… Тем временем, Атос невольно поднял руку и, интуитивно напуганный, потрогал свою голову — кошачьих ушей на ней не было. — Вы ведь были у Люсиль Муварье? — после напряжённого молчания спросил наконец Арамис, — Вы были с ней грубы? Угрожали ей расправой, если она не признается?.. Он взглянул на д’Элсьи своими чистыми голубыми глазами, которые, казалось, видели того насквозь. Этьен не стал возмущаться его домыслами. Прижав к голове ушки он тихо спросил: — Намекаете, что она снова меня прокляла? Больше чем на хозяйку, он был зол на самого себя — что позволил всучить ему деньги вместо того, чтобы задушить ее на месте, едва та признала свою вину. Арамис покачал головой, не отвечая ни да, ни нет. Он только посоветовал: — Проверьте свою одежду, д’Элсьи, может, госпожа Муварье подложила вам колдовской мешочек. — Эта ведьма!.. — воскликнул тогда Этьен и бросился в соседнюю спальню. Ко времени, когда он вернулся ни с чем, влюбленные уже успели одеться в кюлоты и сорочки. Хоть Атос и не был доволен, что его любовная сессия прервалась так неожиданно, его тоже беспокоило вернувшееся проклятье. Но больше его возмутило новое предложение Арамиса: — Я поцелую вас, д’Элсьи, может быть, это сработает… Хотя по лицу его было заметно, что он ни на что не рассчитывает, что в нем говорит отчаянье и что он просто предлагает хотя бы какой-то вариант. Потому что ужасно устал от всех этих превращений. — Вы меня любите или ненавидите? — грустно улыбнулся д’Элсьи. Атос, нахмурившись, ждал ответа Арамиса. И когда тот произнес «Сочувствую – видимо, скорее люблю, чем ненавижу», нашел необходимым вмешаться: — Это не имеет смысла. Разве не вы сами говорили: «поцелуй чистой любви» и «поцелуй чистой ненависти» — что только они могут сработать. И он посмотрел на Рене со значением, которое тот без пояснений понял. Покраснев, он опустил глаза. — Увы, Атос прав, мой поцелуй не принесет вам избавления. Простите, что предложил… — Я все равно не отказываюсь, — забыв о кошачьих ушах, усмехнулся Этьен и, приступив к Арамису вплотную, сделал попытку обнять его за талию — его рука мигом была схвачена и заведена ему же за спину. — Ну уж нет, сударь, — прошипел на ухо нахалу Атос, грубо подтягивая ему кисть к лопаткам, — даже не думайте об этом. От боли д’Элсьи со свистом втянул через зубы воздух, поспешно согласился и, после того, как рассерженный на своего любовника Арамис заставил его отпустить несчастного, тот кротко поинтересовался сработает ли во второй раз, если он поцелует д’Артаньяна или же нет. — А он по-прежнему вас ненавидит? — улыбнувшись, уточнил Арамис. Вполне возможно, что их ненависть успела за это время улечься — ведь они объединились, чтобы перенести их с Атосом сюда. Впрочем, он не знал всех подробностей. Этьен задумчиво почесал подбородок, покрутил черные усы и посмотрел на большие часы, стоявшие в углу комнаты. — Не знаю, — вздохнул он с досадой, — если ещё жив, то возможно и ненавидит, а если нет… Мушкетеры издали возглас изумления и приступили к д’Элсьи: — Что это значит?! — воскликнули они хором. Тот инстинктивно отступил на пару шагов назад и нахмурился: — Я ведь говорил, а вы не слушали, — и, упрекнув их ещё и взглядом, наконец пояснил, — У д’Артаньяна дуэль с д’Эртуа, назначенная на шесть. Арамис повернул голову и расширил испуганно глаза – часы показывали половину седьмого.