В глубине памяти

      Утро встречает холодом, залезающим под пуховое одеяло и заставляющим Антона открыть глаза и убедиться, что окно он вчера все же не закрыл. Все бы ничего, но на улице была видно лишь завеса из дождя, и, судя по звуку, града.       И вот в памяти вновь вырисовываются картины: в паре километров от его дома растянулось поле, первым воспоминанием о котором был день, когда Антон столкнулся с осами в зарослях лаванды. Он тогда убежал к маме и все обошлось, но испуг был знатный.       В поле сейчас наверняка было холодно. По утрам всегда холодно, а после дождя уж тем более. Меньше всего хотелось вставать из-под одеяла. Приятная тяжесть действовала на тело, убаюкивая, а веки больше не справлялись с накатившей сонливостью.

***

      Позднее Антон проснулся уже от неприятного и тревожного шума за окном — кто-то настойчиво добивался, чтобы ему открыли калитку. Бросив взгляд на часы и осознав, что проспал он еще добрых полтора часа, Антон спешно накинул свитер и отправился на улицу. Успев промерзнуть за пару секунд, он уже был готов хорошенько покричать на раннего гостя, но встретила его вполне знакомая невысокая фигура. — Доброе утро, — Дима, заметив недоумение на лице и взъерошенные волосы Антона, коротко хохотнул. — В десять-то часов. Ты вообще не меняешься.       Наконец звонкий Антонов смех раздался на несколько домов улицы. Сам Антон будто даже удивился самому себе — нечасто в последние годы он разрешал себе такие вольности: случая подходящего не было. И никакой холодный свитер, никакие промокшие от росы ноги, никакое раздражение от «раннего» внезапного пробуждения не помешали Антону, что наконец бросился обнять старого друга. Ощущая в ответ крепкие руки, он, в принципе, был уже близок и совсем не против того, что вот-вот точно расплачется. — Как я рад тебя видеть, — Антон чуть смахнул влагу с ресниц, наконец отпрянув и жестом пригласил в дом. — Я только-только, не поверишь, только думал о том, как с вами связаться, а тут вот… — Пошли, может, к нам? Катя с детьми дома одна, да и ты, вроде, недавно же совсем приехал. — А информаторы все те же, да? Со второго и четырнадцатого? Только оденусь, погоди.       В ответ Дима только кивнул, ухмыляясь. Как все-таки удачно сложилось, что именно в этом году они решили приехать чуть раньше обычного.       Дорога до дома, хотя и практически соседнего, составляла около нескольких минут, но Антон успел вспомнить такое количество моментов, проведённых здесь, что хотелось даже удивиться — сколько всего еще может запомнить человек? А человек, в этот самый момент счастливый?       Дом действительно тот же, Антон помнит хорошо. Конечно, без ремонта здесь не обошлись, да и заборчик точно новый, уже не белый — благородный синий. Пока Шастун предавался воспоминаниям под Димины рассказы об устройстве нового старого участка, в дом их пустила девушка. Крайне очаровательная, Антон заметил. — А это моя Катерина. Катя, это Антон. Я тебе про него рассказывал.       Их только попросили быть потише — младший сын спал, чуть приболев. — …А потом в Москву окончательно перебрались. Вот, на, скажем так, каникулы сюда, дочери нравится очень. А сын здесь впервые, кстати, можно сказать. В первый раз вообще младенец новорожденный был — теперь хоть посмотрит, как отец-то тут жил. Хотя маленький еще, мало что понимает… А ты здесь… Один? — Мама почти четыре года назад уже умерла. Так что один, — Антон сделал еще глоток чая, после чего решил поскорее перевести тему. — Между прочим, переезжаю. Ремонт вот затеваю, и хорошо бы найти работу… Не тунеядец ведь какой-то… — Антош, а тебе кот не нужен? — Дима заметил, как потухшие глаза напротив наконец вновь загорелись. — Кошка. Котенок, да. Ей два месяца всего сейчас, самим не вариант пока, а девать некуда. И тут ты. Может, приютишь все-таки?       Антон, прежде чем согласиться, особо не задумывался — хотя в голове изредка проскакивала мысль о том, что это несколько безответственно и вообще, кормить ты это чудо чем будешь, тебе самому жить не на что, но детская мечта победила.       Домой Антон возвращался уже с мыслью о том, что пушистого соседа он заберет через пару дней, когда мать Кати приедет к ним в деревню в гости. А еще ему казалось, что их дети — самые очаровательные дети на свете из всех, с которыми Шастуну довелось контактировать.       И внутри будто сложился очередной паззл — нашлись некоторые недостающие кусочки, проплешины на месте которых мозолили глаза. И как же хочется увидеть полную картину.       Фото — и с мамой, поставленные в широкие рамки, и общие семейные, просто лежавшие в ящике в альбоме — казались одновременно и частью этой картинки из паззлов, и её пробелами. С одной стороны, они помогали Антону восстановить в памяти все то, что он успел позабыть к моменту возвращения сюда, с другой — Арсений.       Этот неизвестный ранее Антону мужчина с фотографии не давал покоя — нет, не из-за объективной привлекательности или загадочности — того ему и в жизни хватало. Арсений выглядел как опытный преподаватель. Как повидавший всякого путешественник, как прошедший через многое солдат или как изучивший все, что можно было изучить, учёный — но только не как обычный человек. Антон не мог понять, почему тот производит именно такое впечатление: Арсений буквально излучал энергию человека опытного, возможно, надменного, но в тот же момент возвышенного и настолько тонкого в плане внутреннего, душевного, что его образом будто пропитывалось все, что касалось фотографии. Будто из другого века, нет, мира, Арсений создавал из ниоткуда чувство контраста и никак не оставлял мысли Антона в покое.       Антон уже проваливался в сон, когда его настигло непреодолимое желание все же достать снимок. Не совсем понимая, что именно он собирается сделать, Шастун из-под тёплого пухового одеяла вылезает в темноту. Опуская ноги на ледяной пол и в мгновение покрываясь мурашками, он не замечает, как оказывается у окна и уже листает альбом, не понимая, куда делась нужная фотография.       Вот только взгляд цепляется за другую — на ней находятся двое мужчин, уже знакомые Антону. Первый — теперь известный Арсений, второй — не менее известный как лично Шастуну, так и в целом в узких кругах Сергей Борисович Матвиенко — тот самый состоятельный коллекционер, выкупивший его произведения за баснословные деньги, на часть из которых Антон и живёт. Однако поразило Антона не это.       Поразило его другое — Арсений выглядел так, будто в момент создания этого снимка и старого, с матерью, все они втроём находились и фотографировались вместе, хотя Антон понимал, что за двадцать пять лет человек не мог практически не измениться — а Сергея он видел лично не так давно. На Арсении, кажется, все та же тёмная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, та же вьющаяся чёлка и щетина, не отросшая ни на миллиметр.       По спине прошёл холод. В голове стучало «кто ты, кто ты, кто ты» и добивало мыслью о том, что ни этот человек, ни Сергей Борисович никакого отношения к дому Шастунов не имели, а даже если это и не так, то фото здесь оказаться было неоткуда.       В привидений Антон не верил, но боялся. Эмоции начинали зашкаливать, вызывая приступ паники, и Шастун, уже чуть более привыкший к темноте, опустился на пол, не в силах оторвать глаз от снимка. — Кто Вы такой?.. Нет, зачем Вы здесь? — Антон шептал, уставившись на все те же, с хитрым лисьим прищуром глаза, которые все равно почему-то казались добрыми. — Неужели я где-то провинился? Неужели я недостаточно натерпелся? На кой мне еще и какая-то мистика здесь, Господи? Неужели я не могу просто жить, спокойно, не испытывая страхов? Арсений Сергеевич, ну разве Вы бы хотели моей матери такого? Или Сергею Борисовичу? Я так скучаю по маме, так больно находиться здесь с чувством, будто растерял все, что пережил за столькие годы… Разве Вам не хотелось бы спокойствия, Арсений Сергеевич?       Замолк. «Откуда я знаю, как его зовут?» крутилось бесконечным смерчем в мыслях, и Антон, почувствовав резкую слабость и боль, опустился головой на перину стоящей рядом постели. Наутро фотографии вновь в руках не оказалось.       Утро вечера мудренее.       …Было загадкою для меня,       В воздухе огненную дорожку       Он оставлял и при свете дня.       Мчался он бурей тёмной, крылатой,       Он заблудился в бездне времён…