В глубине памяти

      Антон, не слишком похожий на нежного, чувствительного — уж очень высокий, говорящий грубо, выкуривший несчитанное количество сигарет — вопреки своему образу является в душе самым большим ребенком, не может жить без сладкого и любит, кажется, всех животных на свете.       На нового жильца в доме он смотрит с восхищением. У Васьки (Антон не вспомнил других имен, поэтому решил что Василиса ей подходит) ясные глаза, серая, ничем не выделяющаяся, хотя очень пушистая шёрстка, и, по всей видимости, дурной нрав. От всего, кроме, конечно, мяса и парного молока она отказывалась, по-королевски задрав носик и высказывая свое «фи» демонстративным уходом от миски, а с рук матери Кати уходила к незнакомому мальчишке совсем без явного желания. И смотрит будто с подозрением. «Графская кровь, не иначе», — думает Антон.       Уже со второй ночи непонятный топот становится знакомым, и даже поначалу раздражающий писк с самого раннего утра не так и напрягает. Антону даже кажется, что через неделю они подружились — так нехотя Вася стала убегать из-под тёплого одеяла, где Шастун с ней вместе боролся с весенней утренней прохладой. Или, может, ей просто нравились большие горячие ладони и пальцы, так мягко и уютно почесывающих её за ушком.       Когда идеалом советского человека считается микс из математика, литература, искусствоведа и семьянина, некоторым становится слишком уж сложно этому образу соответствовать. Антон не стал исключением — «тройка» по математике, имеющиеся в маминой небольшой домашней библиотеке сентиментальные романы и практически полное одиночество стояли перед ним в противовес его художественном образованию и большой любовью к изобразительному искусству.       Когда в твою калитку стучится представитель охраны порядка, ты начинаешь придумывать планы по объяснению того, что ты сделал не так. А в случае Антона — не сделал. Не устроился на работу.       Так Антон стал архитектором, получил работу на городском предприятии и стал вынужден ездить каждое утро в город. Это не главное, что его волновало: Василиса оставалась одна на целый день, и, во-первых, не могла помочь Антону справиться с его роящимися мыслями и тревогой, а во-вторых, была слишком маленькой, как казалось Шастуну, чтобы с утра до вечера быть хозяйкой в этом доме. Как мать волнуется о своих малолетних детях, уезжая на работу, так и Антон, веря, что новая подруга точно его понимает, уговаривал её не бояться, ведь уже вечером он будет дома. Да та только шумно мурчала в ответ, все продолжая и продолжая ластиться к большим тёплым ладоням.       Хотя наличие постоянной работы давало уверенность в том, что ему не придётся отвечать перед законом, а также приносило постоянный доход, Антона не покидала мысль, что он точно делает что-то не так. Идет не той дорогой, сворачивает не туда, погружается в эту глубину непонятной, неизведанной и наверняка опасной взрослой жизни… И ничего, что ему уже двадцать пять.       Антон ехал в электричке ранним утром, когда впервые вживую увидел его. Хотя, возможно, это все усталость, недосып, просто все еще спящий мозг генерирует картинки, что не могут быть реальностью, как, например, сны. Однако Шастун мог поклясться, что, даже если реальность окажется иной, он все равно заметил уж очень знакомые голубые (теперь он был в этом уверен!) глаза с морщинками от уголков, в отражении на стекле. И эти глаза совершенно точно его рассматривали. Но не с интересом — с тревогой и смутной… просьбой о помощи? Шастун снова почувствовал знакомый холод внутри, вцепившись в сидение вагона электрички. Он мог поклясться — в отражении человек стоял. В вагоне же — нет.       Антону думалось, что этот человек, даже если он был не тем, кем казался, точно беспомощен. Еще он не мог понять, точно ли у него присутствует желание помогать. Ни в вагоне электрички, ни среди ставших со временем знакомых лиц, ни на обратной дороге — Антон его больше не видел. В тот самый момент, когда он успевает подумать, что ему точно нужно отдохнуть, дабы не ловить вот такие случайные образы, а то и галлюцинации, он заходит в калитку дома.       Больше всего Антону нравится именно эта часть дня — возвращение домой. Каждый раз, когда он переступает этот порог, проблемы перестают существовать, а сам Шастун мысленно переносится в детство, когда, будучи мальчишкой, Антон уже после заката прибегал к матери и бабушке, и внутри всегда пахло чем-то вкусным, часто мучным и обязательно все еще горячим. Антон любил мамину стряпню. Всегда хвалил её ягодные пироги, землянику, малину и смородину для которых они вместе собирали вблизи. От этих воспоминаний не нахлынула глубокая печаль, какой ожидалось, а наоборот, какая-то необъяснимая и лёгкая радость поселилась где-то внутри и заставляла Антона разглядывать стены дома, ставни, печь и так ярко выраженные сегодня созвездия через стекла.       Антон расслаблялся каждый вечер теперь одинаково: брал котёнка к себе на колени, сначала чуть поглаживал, потом чесал за ушком, иногда опускался губами к шерстке, и всегда тихонько посмеивался, когда ему удавалось усыпить кошку рядом с собой. Однако не в этот раз — сейчас она распушилась, встала и напряжённо, не обращая внимания на ласки Антона, всматривалась в темноту. — Что такое? Что случилось? — Шастун слышал, что кошки часто будто видят что-то паранормальное, и, во-первых, не особо в это верил, а во-вторых, по правде говоря, думал, что его это не напугает. — Не надо меня пугать, слышишь, Вась? Не надо.       Когда та спрыгнула с Антоновых колен на пол, то, еще несколько секунд проглядев в сторону прихожей, резко развернулась к шкафу, что Антон еще не успел разобрать — он оставался одним из последних. Василиса носом пытается пробраться между дверцами, затем в ход идут когти.       Шастуна покрывает холодным потом от этой картины, и все, чего он хочет — укрыться одеялом, закрыть глаза и открыть их уже утром. Он дотянулся до старой настольной лампы, зажёг её и продолжил наблюдать за неугомонной кошкой. Та в свою очередь стала смотреть в ответ, мол, открой, чего сидишь. — Я открою, открою, Вась. Я разберу, — Антон, будто с человеком, попытался намекнуть на то, чтобы его оставили в покое. Только, видать, кошки намеков не понимают. — Только завтра. Давай спать, а?       Кажется, все-таки понимают — потому что Василиса резво сбежала из комнаты в подпол. Даром Шастун пытается себе напоминать не забывать закрывать все щели. С этой мыслью и наброском нового образа Антон проводит все остальное время.       Когда за окном становится достаточно светло, чтобы жуткая атмосфера не нагнеталась хотя бы сама по себе, Антон открывает дверцы шкафа и позволяет большому количеству книг выпасть прямо на пол в сопровождении с пылью. — Твою мать, да что такое-то?! Это обязательно? — парень как можно быстрее открывает окно и вглядывается в лесок напротив через дорогу. — В выходной должен этим заниматься?       Риторический вопрос. Уже рассматривая и протирая от пыли обложки различных изданий Хемингуэя, Кафки и Солженицына («они что, повторяются?..»), Антон почти ни о чем не думал — сил не оставалось, хотя на часах не было даже восьми утра.       Записная книжка. Небольшая, очень удобно ложилась в руку, и Антон уже было подумал её использовать, когда заметил, что закладка лежит почти в середине. «Как мальчик, игры позабыв свои, Следит порой за девичьим купаньем И, ничего не зная о любви, Все ж мучится таинственным желаньем; Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Еще не появившиеся крылья; Так век за веком — скоро ли, Господь? — Под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства»       Исписанный стихами первый разворот сначала поставил в ступор. Красивый почерк не был знаком. Все эти тонкие петли, завитки и размашистые знаки препинания совсем не напоминали мамины, а самое начало книжки гласило: «1937», незадолго до рождения самого Шастуна.       «В поместье ничего не осталось. Ни о каких записках и знаках и речи быть не может! Поместья самого не осталось, Боже мой!»       «Познакомился с одним предпринимателем (он так себя назвал), у него много связей. Где искать все эти бумаги, не представляю. Раз их нет в моих сейфах, значит, кто-то забрал. Разузнать бы, кто — и из-за кого мне приходится это терпеть!» «Не справиться с единственным и главным обязательством! Лучше бы вся эта дешёвая драгоценность осталась у Мариночки.»       «В Петербурге (или Ленинграде?) нынче хорошо. Совсем как раньше, только царских знамен не хватает.»       «Контактировать с людьми все сложнее. Кажется, вся история моего рода так и канет в Лету.»       «В доме, где мне позволили поселиться, заведует радушная семья. Будет очень обидно не найти в их месте то, что мне нужно. Я мог бы отблагодарить их — тем более, что Майя совсем скоро должна родить, ей понадобится помощь.»       «Война началась.»       Антон пробегался по коротким записям, вырывая из контекста предложения, осознавая их смысл. Получается, что он делал большие перерывы между записями, вёл дневник по успехам в поисках чего-то важного, чего найти не успел.       Шастун услышал слабый шум в глубине прихожей, и только успел обернуться на выход из комнаты, когда к нему тут же ввалился (и даже умудрился сделать это изящно!) мужчина, по виду не слишком старше самого Антона, в широкой белой рубашке с пышным воротником и темных классических брюках, и его образ совсем не вязался с Антоновым зелёным свитером. В целом сам мужчина не слишком вписывался в эту общую атмосферу хотя бы потому, что Антон его не впускал. — Вы извините, Антон. Нет, мой дневничок не убирайте, — мужчина заглядывал из-за плеча Шастуна, а тот как обернулся на него же, не смея пошевелиться, так и продолжал таращиться. — Мне видите, как легко с вами общаться, Антон, не пугайтесь. Я ведь не пугать пришел. — А вы же Арсений, да? — Верно. Вы почему так удивляетесь? — Не очень… привык, знаете ли. — К чему? — К тому, что в мой дом без спроса заходят чужие люди, — Антона начинало это раздражать, хотя страх продолжал главенствовать. — И меня пугают! А вы… Вы вообще какое право?.. Как вы тут оказались?! — Вы ведь меня помните, Антон. Прекратите этот цирк, — Арсений легко (Антон бы сказал, что даже легкомысленно) улыбнулся, будто стараясь казаться доброжелателем. Он подошёл к тому же окну и, глубоко вздохнув, начал говорить будто для самого себя. — Мне действительно не хватает нормального общения. Майя ведь умерла, так? Так, — Арсений снова вздохнул и прикрыл глаза. — Я даже с ней попрощаться не успел. — Я тоже, — Шастун почувствовал, как в носу закололо, и он нахмурился. — Как раз тогда какие-то новости о пропавших на войне принесли, вышел послушать, вот и… — Вы ведь её сын? Прекрасная была женщина. Девушка. Девчонка, я бы сказал. Арсений оглянулся на Антона с нескрываемой болью в глазах. Хотя, Антону могло и показаться, что того волнует отнюдь не это. — Вы на неё похожи. — Вы здесь зачем? И как здесь оказались? Я жду ответ. — Это сложно объяснять, — Арсений отмахнулся, тут же приняв совершенно спокойный вид, отчего Антон даже на секунду оцепенел: что еще за наглость?.. — Но вы — единственный мой способ… вернуться домой. — Вы что-то недоговариваете. — Возможно.       А далее следовали несколько минут молчания. Арсений стоял, практически не двигаясь, и от восковой фигуры его отличало только то, что он неугомонно оглядывал комнату, то и дело посматривая на самого Антона. — Арсений… — Было просто не понятно. Антон не понимал. Глубокий вдох, выдох. — Вам вот совсем обязательно здесь оставаться? — Я просто следую за вами. — Удивительно. — И правда. — Ты что-то вроде призрака, что ли?       Арсений встрепенулся от внезапной фамильярности. Терять нечего, ладно. — Что-то вроде. Не пугайтесь, Антон. — Я и не пугаюсь, — Шастун нахмурился, с недоверием оглядев Арсения в очередной раз. — Но, может, все-таки воришка?       Арсений шумно вздохнул, цокнул и, закатив глаза, выпорхнул из комнаты со сложенными на груди руками. Антон поспешил выйти следом, но в коридоре, кухне и даже за пределами дома никого не оказалось.       Антон решил потратить свободный день на рисование и сон.       Мало ли, что бывает от недосыпа.       На старом чистом холсте красуются голубые глаза.