Элемент любви

      Ира пристально смотрит на своё отражение в зеркале. Отражение в ответ глядит испуганно, почти что загнанно. Ира брызгает холодной водой себе в лицо, рискуя испортить макияж, потом смотрит снова, пока ей не начинает казаться, что испуг на её лице сменяется решимостью. Или истерикой — сейчас Ира не очень хорошо чувствует эту грань.       В Сочи они с Дарио стали вторыми. Сейчас, в Москве, после ритм-танца их ставят на третью позицию — Ира боится, что так им указывают их место. И с каждым разом это место, по мнению судей, опускается всё ниже и ниже. Так очень легко впасть в уныние и скатиться в самый подвал турнирной таблицы. Ира промакивает лицо бумажным полотенцем, делает глубокий вдох — словно готовится нырнуть в прорубь — и выходит из раздевалки. У дверей её встречает Дарио, немедленно расцветающий улыбкой при виде Иры, так, словно она к нему с чемпионскими медалями пришла.       Ладно. Впасть в уныние, пожалуй, всё-таки не получится. Дарио сам не знает, что это, и другим не позволяет опустить руки.       — Выключи это светящееся лицо. Латина была вчера, а сегодня у нас трагический танец, — напоминает ему Ира. Дарио в ответ лишь улыбается шире прежнего.       — Будем становиться на грустный танец, так и выключу. А сейчас-то чего тосковать раньше времени, — заявляет он. Ира невольно тоже улыбается, глядя на его солнечное лицо. А Дарио, заметив её улыбку, только ярче расцветает в ответ.       Он влюблён, и влюблён давно. Ира знает это. Дарио никогда и не скрывал: признался, как только разобрался в том, что чувствует. Тогда у Иры голова была загружена прокатами, соревнованиями, будущей карьерой — впрочем, она точно так же загружена и сейчас, — и она честно сказала, что будет готова подумать об этом, когда у них наладятся дела спортивные. Например, когда они начнут более-менее уверенно брать золото на взрослом уровне. Дарио тогда покладисто согласился подождать. В первые дни Ире казалось, что это плохо кончится, что её отказ ответить взаимностью поселит между ними недоверие и неловкость, будет постепенно точить пару изнутри, пока не развалит совсем. Но нет, ничего подобного не случилось. Дарио обнимает её в поддержках всё так же уверенно, прикасается к ней в летящем танце всё так же мягко и бережно, смотрит всё так же ласково — и, видно, до сих пор ждёт. Ждёт как будто бы безнадёжно — все главные успехи остались в юниорах, а золото становится всё дальше от них с каждым стартом.       Впрочем, сегодня оно как будто ещё близко, всего на расстоянии одного балла. Как будто ещё можно суметь его ухватить, если приложить усилия.       — Нам надо очень постараться, — говорит Ира на разминке, пытаясь настроить не только себя, но и Дарио на то, чтобы бороться до упора. Пока Дарио кажется ей слишком расслабленным для того, чтобы выгрызать даже десятые, даже сотые доли балла, не уступая соперникам ни пяди. — Слышишь? Очень надо!       — Слышу, — легко соглашается Дарио. Его рука держит руку Иры мягко, очень деликатно, почти невесомо. — Очень надо очень постараться. Я понял. Так и сделаем.       — Не передразнивай, — ворчит Ира и щиплет его за бок. Дарио фыркает так, что непонятно: воспринял он этот лёгкий втык всерьёз или только чувствует щекотку и давит смех. На разминке он отрабатывает как обычно: спокойно, качественно, безошибочно. Это всё хорошо, но как будто совершенно недостаточно для отчаянной борьбы за места. Ира не оставляет попыток в оставшиеся считанные минуты перед прокатом всё-таки донести до Дарио всю серьёзность их положения, зарядить его на лучший прокат в сезоне. Дарио смотрит в ответ доброжелательно и светло.       — Не волнуйся. Я всё понял, — говорит он. — Ты хочешь, чтобы я катал на разрыв аорты? Не вопрос. Порву и аорту, и всё, что угодно. Всё для тебя, — и снова улыбается. Невозможный человек.       — Аорту рвать не надо. Просто откатай хорошо, ладно? Даже немножко больше, чем хорошо? — ещё раз настойчиво просит Ира. Ей всё кажется, что донести эту мысль до безмятежного Дарио так и не удалось — а потом по тому, как он он вкладывается в каждый шаг, как совсем не по-холодному держит её в танце, быстро понимает: получилось. Они действительно катают как никогда раньше, и впрямь выдают лучший прокат сезона. Ира позволяет Дарио метить её плечо ласковыми и лёгкими, почти невесомыми поцелуями, пока они обнимаются на льду сразу после танца, и с теплотой думает: он молодец, он услышал, он так замечательно всё сделал!.. Её ожидания по поводу оценок — самые приятные. А потом она видит на табло итоговую цифру, и у неё сердце обваливается.       Это ведь… столько же, сколько было и в Сочи. Всего на полбалла больше. Ира не понимает, чувствовать ей страх или негодование — не может быть разница такой мизерной! Они с Дарио ведь сегодня были в ударе, сегодня прокат шёл гораздо лучше! Почему по результату этого совсем не видно? Неужели… им опять что-то не зачли?       Они вместе рассматривают протоколы после окончания соревнований. Смотрят на протокол своего выступления, странно короткий и уничтожающе куцый по сравнению с протоколами других пар. Ира тщетно ищет восьмой элемент, словно аккуратно выстриженный из их протокола ножницами вместе с баллами за него. Ищет снова и снова, как заведённая, и никак найти не может. Дарио осторожно касается её запястья, останавливает её руку, не позволяя бесконечно водить ногтем по экрану.       — Не зачли, получается, — говорит он. Как-то слишком легко говорит, словно вообще не видит в этом проблемы. Ира вздрагивает: эта несерьёзная лёгкость режет её.       — Что значит — «не зачли»? Мы же всё сделали! — вскрикивает она. Не могло там не быть этих твиззлов! Программа наработана до автоматизма, ноги сами на них идут! Ира торопливо вызывает в памяти их прокат, мысленно прокручивает его от начала до конца. И бледнеет: чем дольше она думает, тем настойчивее ей кажется, что они с Дарио действительно каким-то образом ухитрились пропустить элемент. — Нет-нет-нет, не может такого быть! Мы же всё откатали, всё сделали! Ведь всё? — Она оглядывается на Дарио почти испуганно, потому что собственной голове уже веры нет, протоколы зарождают паническое сомнение.       Глаза Дарио напротив — светлые и ясные. В них ни сомнений, ни неуверенности.       — Ну, прицепились к чему-то и обнулили нам хореотвиззлы, — спокойно поясняет он. — Я так думаю. Дико звучит, конечно — но не так дико, как думать, что мы с тобой вдвоём умом тронулись и часть танца не сделали. Не, мне нравится думать, что нас чересчур придирчиво отсудили. То есть, мне вообще ничего из этого не нравится! Но если уж выбирать меньшее из двух зол — я за то, чтобы верить в нашу с тобой адекватность. Судейские выкрутасы-то, это же не новость.       — Надо узнать, — перебивает его Ира. Придирчивое судейство — это плохо. И так-то права на ошибку нет, а теперь совсем идеально кататься надо. — Чтобы больше не придирались. У нас же финал впереди, — она ещё надеется на финал, хотя ей уже начинает казаться, что там их с Дарио опустят ещё ниже, вообще выкинут с пьедестала. Им как будто однозначно дают понять: в них большой веры нет, их место глубоко в очереди.       Новое знание им ничем не помогает.       Оказывается, они «недостаточно потанцевали» между элементами. Ире хочется на стену лезть от этих слов: они звучат как очевиднейшая, нелепейшая, ленивейшая отмазка. И обидная, что самое главное. Получается, Дарио не просто прав, а прав в квадрате, в кубе, в огромной какой-то степени. Получается, их действительно судят самым что ни на есть придирчивым образом. Знать это… неприятно.       — Ириша, не расстраивайся так, — говорит ей Дарио уже по дороге в отель. Видимо, реагирует на сумрачный вид, с которым она пытается понять, до чего ещё в их танце можно докопаться и что имеет смысл пытаться срочно поправить. — Да справимся мы с этими несчастными твиззлами! Обязательно справимся! Ну хочешь, я после поддержки буду танцевать через весь каток перед тем, как на них зайти?       — И тогда тебе скажут, что ты потанцевал избыточно и так тоже не считается, — вздыхает Ира. Но слова всё равно прорываются сквозь мрачно цветущую в ней безысходность, прикасаются тонким солнечным лучом. Иру приятно греет то, что Дарио оценками не придавлен, тоже на свой лад ищет выходы из сложившейся ситуации и собирается продолжать бороться; то, что они в этом вместе. Легко оставаться дружными, когда всё идёт хорошо и безмятежно. А вот так, вместе продираться через неожиданные трудности — это же гораздо ценнее.       — Не угодишь на них, да? — беззлобно фыркает Дарио. — Ну, будем тогда с секундомером искать волшебный баланс, раз такое дело. — И от его привычно яркой улыбки у Иры в груди распускается что-то, похожее на хрупкий тёплый цветок.       — Будем. И найдём! — с энтузиазмом кивает она. Дарио касается её ладони в ответ. Мягко сжимает на несколько мгновений и улыбается Ире нежнее прежнего.       — Правильно. Так их, шарлатанов, — говорит он почти ласковым тоном, совершенно не вяжущимся со словами. И добавляет влюблённо: — Тебе идёт такой боевой настрой. Ты сразу становишься ну совершенно роковой женщиной! Красота неописуемая!       — Тогда на следующий сезон надо ставить танец боевой амазонки. Чтобы всех сражать наповал, — пытается отшутиться Ира. Дарио очень серьёзно кивает. Он иногда совершенно перестаёт прятать свою влюблённость, и тогда Ира неизменно не знает, куда себя девать. Ей разом становится очень неловко. Словно она динамит такого хорошего Дарио — и это ведь, по сути, так и есть. Он уж чёрт знает сколько времени её ждёт. И неизвестно, сколько ещё ждать готов.       Ира продолжает думать об этом, когда прощается с Дарио в коридоре отеля и прячется в своём номере. Когда в ванной перед зеркалом распускает туго заплетённые волосы и смывает макияж. Несмотря на диссонанс от сегодняшнего проката, так удачно прошедшего, но так прискорбно завершившегося — а может, напротив, именно благодаря ему, Ира чувствует непривычно яркое тепло, когда думает о Дарио, о том, как он старательно не унывал и делал всё, что только от него зависело. Оно продолжает нежно тлеть в груди, не затихая и не успокаиваясь; оно выгоняет Иру в коридор и заставляет постучаться в дверь напротив.       Дарио открывает не сразу. Ира как будто выдернула его из-под одеяла: он в растянутой пижаме, сползающей с плеча, и смотрит как-то замедленно, словно уже спит вполглаза.       — Ты что? — с недоумением спрашивает он. И послушно отступает от порога, позволяя Ире пройти в комнату. У него уже и лампы в комнате выключены, только с улицы, из окна пробивается неверный свет фонарей. Так даже лучше: Ире легче говорить в темноте, не беспокоясь о том, как она в эти мгновения выглядит со стороны.       — Я забыла сказать тебе, что ты молодец, — ласково говорит она и, поддавшись порыву, обнимает Дарио за шею. В темноте он ощущается ещё теплее, ещё ближе прежнего, и глаза у него блестят влажно и горячо. И его губы, которые Ира вдруг ощущает на своих губах, — лихорадочно жаркие, сухие.       Целовать Дарио… приятно. Ласкать его, чувствуя, как в нём отзывается ласка, как распаляет его пуще прежнего, ещё приятнее. Его руки на талии, а потом и на бёдрах ощущаются знакомыми. Привычными. Ира доверяет этим рукам точно так же, как и всегда на льду, понемногу начинает так же доверять и губам, которые не причиняют ничего, кроме нежных, сладких прикосновений. Она согревается в бережных объятиях, ощупью находит растянутый ворот пижамы Дарио, сдвигает его ещё дальше, зачёрпывает ладонью обнажённое плечо — но именно в эти мгновения, когда она готова безоглядно зайти так далеко, как только он её поведёт, Дарио отстраняется.       У него даже глаза начинают по-другому блестеть в темноте, как-то вдруг суше и строже.       — Ира? — вопросительно шепчет он. — Ты всерьёз или это… так, минутный порыв?       Вопрос, прямой и откровенный, остужает, как ледяная вода в лицо. И разом спадает тёплая пелена, и больше не прикрывает глупое, бездумное, бесстыжее поведение Иры.       — Порыв, — честно признаётся Ира, пряча глаза. Дарио мягко целует её в лоб перед тем, как сделать шаг назад.       — Тогда лучше не надо, — говорит он. — Если завтра ты начнёшь об этом жалеть — не стоит. Только не думай, что ты мне что-то должна, ладно? Ничего не должна. Я тут, по собственному почину тебя жду. Если не дождусь… ну, буду сам виноват. Думать о тебе хуже точно не стану. Ты чудесная. Всегда чудесная.       Ира всё-таки обнимает его снова.       — Ты тоже чудесный, — растроганно уверяет она. И всё думает: да как же так? В чём дело? Дарио ведь и вправду замечательный, он надёжный, заботливый и очень светлый. А она… её сердцу как будто вечно чего-то не хватает, чтобы ответить на его любовь, как их протоколу за произвольный танец постоянно не хватает одного элемента. Это несправедливо, нечестно.       Но в чём проблема с протоколом, они уже поняли и к финалу Гран-при постараются всё исправить и решить. Может, и с сердцем Иры однажды получится так же?       Было бы потрясающе.