Мысль и действие

Сентябрь покрыл природу, багрово-жёлтый и блестящий, как золотое шитьё. Мне исполнилось шестнадцать. Не было ни празднеств, ни поздравлений: я не рассказал об этом никому, кроме Амброзия. Тот день прошёл так же, как и большая часть дней на протяжении последних четырёх лет: я бродил между людьми и слушал их голоса, с незаметностью и чуткостью, какая присуща лишь немому, пытался создать модель стоячего камня, скрывшись в дальнем углу мастерской, ездил верхом, выгуливая постаревшего и ослабшего Астера, и собирал увядающие травы и соцветия, о которых когда-то мне говорил Галапас. Лишь ввечеру я пришёл к Амброзию в кабинет, чтобы разделить с ним ужин и вино. Мы говорили о том, когда выпадет снег и как стоит подготовиться к зиме, и о последних вестях из Британии — слухах, противоречащих друг другу, как отражения кривых зеркал. Наконец Амброзий, как истинный римлянин, разбавил вино водой и пригубил кубок. — Уже нашёл себе женщину? — спросил он с улыбкой в глазах. Я поджал губы и спрятал взгляд в вине на дне моего кубка. Я боялся женщин, но никому не говорил об этом. Истоки этого страха были загадкой и для меня самого. Изредка мне снилась женщина с именем моей матери, стоящая у входа в пещеру с хрустальным гротом. Она молча смотрела на меня, точно в ожидании чего-то, что лишь я один был способен ей дать. — Я им не доверяю, — подумав, солгал я. Амброзий мягко усмехнулся. Я поднял глаза, и мы встретились взглядами. Пламя очага переливалось в чёрных улыбающихся глазах, делая его похожим на лиса. Всё реже и реже бывало так, что он дозволял себе — или находил в себе силы — показать эмоцию. Долгие годы ожидания измотали его куда больше, чем простых солдат или Утера: его виски посеребрила седина, а линии вокруг глаз углубились, как зимняя межень. — Тогда кому ты доверяешь? Это был лёгкий вопрос. Богам, и никому больше. Я отпил из кубка — сладко-кислое, ягодно-терпкое разлилось на языке. — Тебе. Это тоже было правдой. Мысль о том, что он нуждался во мне так же, как и я в нём, согревала меня по ночам в те дни, когда из рук валились долото и припарки, а огонь и звёзды молчали, как мертвецы. Лёжа на кровати, я крутил фибулу с красным драконом в пальцах и представлял себе, что она — такой же оберег и предназначение, каким стал для меня пророческий дар. Улыбка исчезла из взгляда Амброзия. Он поставил кубок на стол. — Это не одно и то же, — заметил он холодно. Я ожидал, что он воспримет мой ответ как шутку или как очередное признание в верности, каких я немало высказывал и выказывал в последние годы, однако резкая перемена в его лице была искренней; тёмной и животной. Нутро у меня дрогнуло, будто от взгляда в туманную пропасть. Я облизал пересохшие губы. — Ты думал об этом, когда они звали меня твоим катамитом? Амброзий не отрывал от меня нечитаемого взгляда. Он скупо ответил: — Тебе было двенадцать. «Ты мой сын» — вот что он должен был сказать первым. — Теперь мне шестнадцать. — Не играй словами, Мерлин, — отрезал Амброзий. — Это пустой разговор. Вино ударило тебе в голову. Голова и вправду ощущалась тяжелее обычного, но я отдавал себе отчёт в том, что говорю, — Кадаль не соврал, что тошнота и слабость пройдёт, когда я приучусь пить, как подобает взрослому мужчине. Несмотря на собственные слова, Амброзий не спешил прогонять меня. Он сидел и пристально глядел мне в глаза, руки его, покоившиеся на львиных головах, не дрогнули и не потянулись к цере и стилосу на столе, как обычно происходило, когда он был встревожен или хотел прекратить разговор. Очаг перестал фырчать и выдыхать искры. Огонь продолжал отражаться во взгляде Амброзия, однако лисье лукавство в его чертах уступило место самообладанию правителя, по чьему приказу город объяло пламя. В горле у меня свернулся болезненный ком. Немного погодя я продолжил: — Я думал об этом. Когда ты повёл меня в свою спальню, я думал, ты возьмёшь меня в свою постель. — Ты мой сын. Наконец он это сказал. Слово не откликнулось — как не откликнулось и четыре года назад. Если бы он пришёл и сказал мне это в детстве, когда я так отчаянно искал его в каждом черноглазом мужчине, посещавшем наш замок, если бы он растил меня вместе с матерью... Я сглотнул. Не было смысла думать о прошлом — о том, что, сколько бы я ни желал, я никогда не смог бы получить. — Ты не растил меня. — Это неважно. Ещё не так давно он, радуясь моим успехам, сожалел о том, что не застал моего рождения и детства, и хмуро признавал, насколько важный отрезок моей жизни он упустил. Теперь же это было «неважно». По какой-то причине это обозлило меня. Край моих губ дёрнула улыбка. Под внимательным взглядом Амброзия я проглотил остатки вина. — Я не похож на неё? — твёрдо спросил я. Что-то в осанке Амброзия неуловимо изменилось — он застыл в кресле, подобно натянутой на арфе струне. Я и сам почувствовал, как её упоминание вспороло жаркий, густой от вина воздух. С каждым прожитым в Бретани годом мы всё реже говорили о матери: его воспоминания о ней были ограничены одной зимой, полнящейся тем, что непринято рассказывать сыновьям, а мои воспоминания, детские и однообразные в своём остове, быстро истончились. — У тебя мои глаза и волосы. — Но не твои черты. Скажи мне: ты думал об этом — да или нет? Это прозвучало и как требование, и как мольба. Многим позже, — когда луч дневного света пробудил меня, согрев руку, в которой я так сжимал фибулу, что на ладони осталось красное клеймо, — я объяснил себе это вопросом доверия: насколько Амброзий был готов говорить мне правду, какой бы нелицеприятной она ни была; не таясь за ложью и не ускользая с помощью дипломатических уловок. Но на тот момент я не смог бы назвать ни единой причины, по которой я вцепился в этот вопрос, словно волчонок в свою первую добычу. Амброзий молчал. Я силился отыскать мельчайшее изменение в его лице, но то оставалось недвижимым. Спустя время Амброзий шумно выдохнул, доверительно ослабив напряжённые плечи, и посмотрел на меня тяжело и устало. Я вмиг устыдился собственного порыва. — Мысль не означает действие, Мерлин, и не важнее его, — с наставнической вкрадчивостью ответил он. — Однажды ты найдёшь того, кому сможешь довериться. Пока же — отправляйся в свои покои и приходи в себя. Я передам Кадалю, чтобы не будил тебя поутру. Опустив глаза, Амброзий потянулся к стилосу — разговор был окончен. На негнущихся ногах я поднялся с кресла и, скупо попрощавшись, вышел за дверь.