Туман. 2509

К моему удивлению, Нельсон повёл меня не в карцер — мрачное подземное помещение, о котором ходили легенды среди новичков, — а в штаб. Коридоры были пусты, наши шаги эхом отражались от стен, создавая иллюзию, будто за нами идет целая армия. На секунду в голове промелькнула мысль о том, что мистер Брукс ждёт меня там — сидит в кресле Нельсона, поигрывая дорогой ручкой, готовый вынести приговор. Нет. Я сильно ошибся. Фрей толкнул меня внутрь своей квартиры с такой силой, что я едва не упал, и закрыл дверь, оставив охрану снаружи. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Я весь подобрался, каждый мускул напрягся, готовый к атаке или защите. Скользнул в центр главной комнаты и схватил стул — тяжелый, деревянный, способный нанести серьезный урон, — готовясь обороняться. Адреналин пульсировал в венах, заставляя сердце колотиться как сумасшедшее. Мне точно припишут нарушение, если начну драку с главным. Пусть у нас, у наёмников, и не было строгой иерархии и законов, но кое-каких правил мы придерживались. Одно из них — не вступать в конфликты с командованием. И сейчас я мог грубо нарушить его, при этом получив больший нагоняй, так как передо мной главарь. Но если выбирать между смертью от рук Нельсона и расстрелом за неподчинение, я предпочту второе — по крайней мере, это будет быстро. Нельсон точно привёл меня сюда не для того, чтобы вести милые беседы. Иначе бы бросил в карцер. Значит, будет что-то… личное. Возможно, он хочет сам выбить из меня признание, без свидетелей. Я крепче сжал стул, чувствуя, как дерево впивается в ладони. — Успокойся, Итан. Я не собираюсь драться с тобой, — Нельсон встал напротив меня, устало вздыхая. Морщины на его лице стали глубже, а в глазах читалась усталость человека, несущего тяжелое бремя. — Прости, я разыгрался. — Что? — глупо спросил я, недоумённо хлопая ресницами, словно пытаясь прогнать наваждение. Стул в моих руках внезапно показался нелепым реквизитом в каком-то странном спектакле. — В смысле? Всё это представление — фальш, или если судить по твоим словам — игра? Зачем? — Не буду отрицать, на тебе висит подозрение в предательстве, — Нельсон подошел к столу и налил себе виски из хрустального графина — янтарная жидкость блеснула в свете ламп. — Но на самом деле ты ещё не обвиняешься. Идёт проверка. — Погоди-погоди, — я опустил стул и сел на него, чувствуя, как колени внезапно стали ватными. Кое-что начало проясняться, словно туман рассеивался, открывая неприглядную картину. — Вы решили проверить, есть ли у меня в команде сообщник, который, если я виноват, прибежит меня спасать? Убить двух зайцев сразу? — мой голос поднялся на октаву выше от возмущения. — Вы в своём уме?! Это же мои люди, моя семья! — Ты скоро всё узнаешь, даже скажу больше, мистер Брукс расскажет тебе лично, — Нельсон сделал глоток виски, его лицо на мгновение исказилось от крепости напитка. — Так что хватит орать. Стены тонкие, а охрана не должна знать, что происходит на самом деле. — Господи, а сейчас как? Что делать? Парням что думать? — я потёр лоб и досадно простонал, вообще не понимая, стоит верить Нельсону или нет. Все это могло быть очередной уловкой, способом заставить меня расслабиться и выдать что-то. Голова кружилась от попыток разгадать эту головоломку. — Сейчас придёт Мейсон со своей командой и отведёт тебя в пустой дом, — Нельсон говорил спокойно, словно объяснял простую задачу ребенку. — Там есть нормальные квартирки. Выберешь, в какой переночуешь. Это для твоей же безопасности. — Я хочу домой! — я вскочил со стула, который с грохотом упал на пол. Гнев снова начал подниматься внутри, заставляя кровь кипеть. — Вы ж меня без доказательств увели! Имейте совесть, в самом деле! Мои люди там думают, что я предатель! — Хватит, Итан. Ты не маленький ребёнок, — Нельсон подошёл ко мне и похлопал по плечу, мягко улыбаясь, но эта улыбка не коснулась его глаз, которые оставались холодными и расчетливыми. — Я и сам волнуюсь за тебя, ты ж мне как сын. Нервно отмахнувшись от его руки, словно от назойливой мухи, я подошёл к окну. За стеклом виднелся Сектор — знакомый до последнего камня, но внезапно ставший чужим и враждебным. Нет, нельзя верить Нельсону. Что-то не так. Мейсон же говорил мне, предупреждал. Великие Святые, надо было не в баре отдыхать, а заняться своим алиби. То, что бандиты отпустили нас просто так, забрав лишь снаряжение, действительно выглядело подозрительно. Я идиот. Полный, законченный идиот. Я обернулся на главного, который сверлил меня взглядом — пронзительным, изучающим, словно пытался прочитать мои мысли. Командованию можно верить, пока вы заодно. Но так ли это сейчас? Или я просто пешка в какой-то большой игре, правила которой мне неизвестны? — Думаешь, я проворачиваю тёмные дела за вашими спинами? — Фрей хмыкнул и вздохнул, его плечи опустились, словно под тяжестью невидимого груза. — Тебе почти тридцать, Итан, а глуп и слеп как новорождённый котёнок. — О чём ты? — я нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает раздражение от этих загадок и полунамеков. — Забудь, — махнул рукой Нельсон, словно отгоняя назойливую мысль. — Скоро все прояснится. Что за фигня? Ничего не понимаю. Почему я глупый и слепой? Чего я не вижу и не понимаю? Какие еще тайны скрываются за этими стенами, за этими лицами, которые я считал знакомыми? Нельсон сорвал с себя чёрную ветровку одним резким движением, словно избавляясь от тяжести прошедшего дня, и небрежно швырнул её в дальний угол комнаты. Ткань мягко приземлилась бесформенной кучей, как будто даже она боялась вызвать его недовольство. Он с тяжёлым вздохом плюхнулся на потёртый диван, который жалобно скрипнул под его весом, и щёлкнул кнопкой старого телевизора. Экран медленно засветился тусклым голубоватым светом, наполняя комнату призрачным мерцанием и невнятным бормотанием дикторов. Я же застыл у окна, словно статуя, вглядываясь в пространство за стеклом, не фокусируясь ни на чём конкретном. Воздух в комнате казался густым и тяжёлым, будто насыщенным невидимым напряжением. Присутствие главного ощущалось физически — каждая молекула кислорода словно становилась тяжелее, заставляя меня делать более глубокие, осознанные вдохи. Его молчание давило сильнее любых слов. За окном величественные деревья раскачивались в такт порывам ветра, их ветви гнулись и трепетали, создавая причудливый танец теней на земле. Внизу, словно муравьи в разворошенном муравейнике, суетились наёмники. Некоторые из них, пошатываясь под тяжестью огромных коробок, спешили куда-то, вероятно, доставляя стекло для предстоящего фуршета. Ирония ситуации вызвала у меня горькую усмешку. Да уж, готовимся праздновать в разгар кризиса. Машинально засунув руки в карманы, я нащупал холодный металл жетонов, которые мне вручил Джим. Вытащил один, покрутил между пальцами. Простой кусочек металла, но сколько в нём было символизма — название нашей группы, выгравированное чёткими линиями, а на обороте — часть карты Сектора, наша территория, наша ответственность. Чёрт возьми, он действительно вложил в это душу. Горячая волна стыда окатила меня изнутри. Зря я сорвался на нём, наговорил лишнего в порыве эмоций. Гнетущую тишину комнаты внезапно разрезал резкий, настойчивый стук в дверь — три чётких удара, словно точки в конце предложения. Я вздрогнул, поспешно спрятал жетон и обхватил себя руками, будто защищаясь от невидимой угрозы. Внутри всё сжалось в тугой узел предчувствия. Нельсон, не спеша, с видимой неохотой, поднялся с дивана и направился к двери, его шаги тяжело отдавались в половицах. Едва дверь приоткрылась, как в комнату буквально ворвался Джим — взъерошенный, с пылающими щеками и яростным блеском в глазах. Его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, словно он бежал несколько кварталов без остановки. — Я его убью когда-нибудь! — выпалил он, не замечая ничего вокруг. — Почему торгаши в вашем Секторе такие… — он не закончил фразу, перейдя на злобное шипение, похожее на звук выпускаемого пара. — Тихо, у меня гости, — Нельсон лениво махнул рукой в мою сторону, его голос звучал скучающе, будто детские ссоры давно перестали его волновать. — С кем ты что не поделил на этот раз? Джим резко повернул голову, и его взгляд наконец сфокусировался на мне. Эффект был мгновенным — словно кто-то выключил в нём внутренний огонь. Краска схлынула с его лица, оставив бледность, граничащую с испугом. Я невольно подался вперёд, заинтригованный такой метаморфозой, и склонил голову набок, разглядывая его сквозь прищуренные веки. Интересно, почему моё присутствие вызывает у него такую странную реакцию? — Да так, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, как плохо сидящая маска, — деньги дерут в три шкуры, цены — я в шоке, — затем, словно собравшись с духом, он обратился непосредственно ко мне: — А ты чего здесь? — А то ты не знаешь, — я театрально приложил руку к груди, вкладывая в голос всю возможную патетику. — Я предал себя, свою Родину и правителя! — каждое слово звенело притворной гордостью и едва скрытым сарказмом. — Итан, я ведь уже сказал… — начал Нельсон, но я не дал ему закончить. — Это ещё только начало! — я широким жестом обвёл комнату, словно представляя сцену великой трагедии. — Так не делается! — Ну началось, — Нельсон драматично закатил глаза, демонстративно вздохнул и вернулся на диван, всем своим видом показывая, что разборки его утомляют. Джим неожиданно хихикнул, звук получился нервным, почти истеричным. Он покачал головой и направился ко мне решительным шагом. Я попытался испепелить его презрительным взглядом, всем своим видом демонстрируя, что его общество мне неприятно. Но он, казалось, был непробиваем. — Поговорим? — он кивнул в сторону ванной комнаты, его голос звучал тихо, почти интимно. — О чём? — вся моя злость внезапно испарилась, оставив лишь усталость и апатию. — Я уже всё сказал, — я отвернулся, демонстрируя, что разговор окончен. Младший Фрей пробормотал что-то неразборчивое, и вдруг его пальцы сомкнулись на моём локте — не больно, но достаточно крепко, чтобы я не мог легко вырваться. Он потянул меня в сторону ванной с неожиданной решимостью. Я дёрнулся, пытаясь освободиться, но его хватка только усилилась, пальцы впились глубже, оставляя невидимые отметины. Он буквально затолкал меня в тесное пространство ванной комнаты и зашёл следом, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком. Я опустился на холодный бортик ванны, сложил руки в замок так крепко, что побелели костяшки пальцев, и шумно выдохнул через нос. Ладно, если ему так необходимо высказаться — пусть говорит. Я выслушаю, хотя бы из последних крупиц уважения к нашему прошлому. — Ну почему ты так взъелся на меня? — его голос дрогнул, а брови на светлом лице надломились, придавая ему вид обиженного ребёнка. В глазах мелькнуло что-то похожее на искреннюю боль. — Что я плохого сделал? — Да и хорошего ты тоже не сделал. Как и все мы, — я пожал плечами с наигранным безразличием, но внутри всё сжималось от горечи. Мой взгляд невольно задержался на его глазах — ярко-голубых, как летнее небо после грозы, в которых, словно в зеркале, отражалось моё собственное лицо: напряжённое, с тенью усталости и затаённой обиды. — Я не хочу ссориться, — Джим сжал переносицу тонкими пальцами, его брови сошлись на переносице, образуя глубокую морщинку. В этом жесте было столько искренней усталости, что моя злость начала таять, как первый снег под лучами солнца. Мы выдохнули одновременно, словно по команде невидимого дирижёра, и воздух между нами на мгновение стал легче. Я прикрыл глаза, позволяя себе секундную передышку от эмоциональной бури. Когда веки снова поднялись, я посмотрел на Джима уже иначе — без предубеждения, которое затуманивало мой разум последние часы. А что, если он действительно не причастен к нападению? Что, если его намерения чисты, а я, ослеплённый страхом и подозрениями, не вижу протянутой руки помощи? — Я помочь хочу, — его голос стал мягче, почти интимнее, — так как знаю, как всё устроено в Секторе 4, а ты нет. — Он сделал паузу, давая мне время осмыслить сказанное. — Тебе мои советы будут полезны. Разве не хочешь знать, как найти подход к бойцам элиты, чтобы они тебя уважали? Что-то в его словах зацепило меня, как крючок рыбацкой снасти, но я не мог понять, что именно. Тем не менее, напряжение между нами заметно ослабло. — Ладно, хорошо, — я позволил себе лёгкую улыбку, первую искреннюю за весь день, — но чем эта информация мне может помочь — понятия не имею. — Ты же понимаешь, что бойцы правителя повидали намного больше, чем мы? — в его голосе появились нотки наставника. — Среди них тебе нельзя будет давать слабину. Слова Джима ударили меня, словно ледяная вода. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, а в голове зазвенел тревожный колокольчик. — Да подожди! — я сморщил нос и энергично потряс головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. — Причём тут правитель, его люди и я? Джим замер, его взгляд на несколько долгих секунд прикипел к моему лицу, изучая реакцию. Затем его черты медленно вытянулись, как у человека, который внезапно понял, что сказал лишнее. Он поджал губы — тонкую линию, побелевшую от напряжения — и отвернулся, будто не мог выдержать моего вопрошающего взгляда. Подход к бойцам элиты в Секторе 4? Слова эхом отдавались в моей голове, складываясь в пугающую мозаику. Осознание обрушилось на меня подобно лавине. Мои глаза расширились от шока, а дыхание на мгновение перехватило. Нет, это невозможно. Это слишком даже для них. Меня хотят перенаправить в Сектор-4? То есть, батальон даже не под вопросом, он уже утверждён? Мистер Брукс… Что за игру он ведёт? — Откуда ты знаешь про всё это? — я соскочил с бортика ванны одним резким движением, словно подброшенный невидимой пружиной, и подошёл к Джиму вплотную. Моё сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот проломит рёбра. — Расскажи мне! Чёрт, да почему вы все что-то от меня скры.?! Не успел я закончить фразу, как Джим молниеносным движением прижал меня к двери. Его ладонь, горячая и сухая, накрыла мой рот, заглушая возмущённый возглас. Он приблизился вплотную, его глаза сузились до опасных щёлочек — взгляд хищника, загнавшего добычу в угол. Я невольно сглотнул, чувствуя, как по ногам пробегает предательская дрожь. Его лицо оказалось так близко, что я мог различить каждую ресницу, каждую едва заметную веснушку на переносице. Запах, которого я раньше не замечал, внезапно заполнил всё пространство между нами — горький аромат свежесваренного кофе с едва уловимыми нотками корицы. Вблизи сходство с Нельсоном было поразительным: те же светлые волосы, тот же характерный прищур глаз, те же густые брови, которые сейчас были нахмурены в сосредоточенном выражении. Но взгляд… взгляд был другим — более острым, более голодным, как у хищника, который наконец-то поймал свою жертву и теперь наслаждается моментом перед решающим ударом. — Тихо, — прошептал он, его дыхание обожгло мою щёку, — я тебе ничего не говорил. Отец не должен знать, что ты знаешь. Паника захлестнула меня с головой. Я замычал в его ладонь, а затем, повинуясь инстинкту самосохранения, впился зубами в мягкую плоть. Джим отпрянул с приглушённым шипением, отдёргивая руку и потирая место укуса, где уже проступали красные отметины моих зубов. — Что ты творишь? — мой голос прозвучал неестественно высоко, слова спотыкались друг о друга. Руки начали дрожать, словно в лихорадке. — Я ничего не понимаю… Внезапно меня накрыла волна паники. Холод пробежал по позвоночнику, заставляя каждый нерв вибрировать от напряжения. Сердце забилось с такой силой, что его удары отдавались в ушах оглушительным грохотом. Ноги подкосились, и я медленно скатился по двери на холодный кафельный пол. Воздух стал густым и тяжёлым, каждый вдох давался с трудом, словно я пытался дышать через мокрое полотенце. «Так, повода для паники нет, всё хорошо», — я мысленно повторял эту мантру, пытаясь успокоить разбушевавшееся сердце. Я прикрыл глаза, сосредотачиваясь на дыхании — вдох, выдох, вдох, выдох. Где-то рядом послышалось тихое копошение, и я открыл глаза. Джим опустился на пол напротив меня, скрестив ноги. В тусклом свете ванной комнаты его лицо казалось бледнее обычного, а в глазах читалось что-то похожее на сожаление. Между нами повисла тишина, наполненная невысказанными вопросами и затаённым страхом. — Прости, если я сильно резко и грубо, не хотел, — голос Джима звучал приглушённо, словно сквозь толщу воды. В его интонации сквозило искреннее раскаяние, которое отразилось и в опущенных уголках губ. — Итан, я тебе не враг. Я поднял на него взгляд, чувствуя, как внутри борются противоречивые эмоции — желание поверить и въевшееся за последние дни недоверие. — Всё больше в этом сомневаюсь, — слова вышли тихими, но острыми, как осколки стекла. Джим подался вперёд, его глаза внезапно загорелись каким-то лихорадочным блеском. Морщинка между бровями разгладилась, а на лице появилось выражение, которое я раньше у него не видел — смесь ностальгии и затаённой надежды. — Я знал твоих родителей, — произнёс он с такой убеждённостью, что у меня перехватило дыхание. — Когда-то деревня, в которой рос ты, была и моим домом. — Он придвинулся ближе, его колени почти касались моих. — У меня даже фотография есть, я тебя на руках держал, кроху ещё совсем! — последние слова он произнёс с таким воодушевлением, что его голос поднялся на октаву выше. Каждое его слово, словно камень, падало в тёмный колодец моего сознания, вызывая круги сомнений и недоверия. Чем больше он говорил, тем сильнее становилось ощущение, что меня затягивает в какую-то хитроумную ловушку. Беспомощность накрыла меня удушливой волной, точно так же, как в тот роковой день, когда Твари напали на наш отряд. Только сейчас у меня не было даже ножа для защиты, а передо мной был не монстр, а человек — что делало ситуацию ещё более пугающей. Это чувство — острое, как лезвие, и холодное, как лёд — я испытывал совсем недавно, на задании. И вот оно вернулось, словно никогда и не уходило. В памяти с безжалостной ясностью вспыхнули образы прошлого: искажённые ужасом лица родных, отчаянные крики родителей, запах гари и крови. Нет, прочь от меня! Я мысленно отмахнулся от этих воспоминаний, но они, как назойливые мухи, продолжали кружить вокруг. Глаза Джима беспокойно метались по моему лицу, словно пытаясь прочесть мысли. Заметив моё смятение, он засуетился, его пальцы нервно забарабанили по груди, а затем нырнули во внутренний карман ветровки. Через мгновение он протянул мне сложенную вдвое бумажку, потрёпанную по краям, словно её часто доставали и рассматривали. — Я приезжал туда пару лет назад, — его голос стал тише, в нём появились нотки скорби, — там ничего нет. Лишь могилы… Дрожащими пальцами я развернул бумажку. Это действительно была фотография, пожелтевшая от времени, с загнутыми уголками. На ней был запечатлён юный Джим — ему, должно быть, было не больше пяти или шести лет. Его светлые волосы торчали во все стороны, а на лице сияла широкая улыбка, обнажающая отсутствие переднего зуба. В руках он бережно держал маленький свёрток, из которого выглядывало крошечное розоватое личико с закрытыми глазами. — Это правда мы? — мой голос дрогнул, а в горле образовался ком. Джим осторожно, словно боясь спугнуть дикое животное, протянул руки и мягко обхватил мои щёки тёплыми ладонями. Он молча кивнул, его глаза блестели от непролитых слёз. Продолжая смотреть на выцветшую фотографию, я почувствовал, как в глубинах памяти начинают всплывать смутные очертания родной деревни — деревянные домики с резными наличниками, колодец в центре площади, высокие сосны, окружавшие поселение подобно молчаливым стражам. Неужели это правда? Неужели Нельсон с сыном действительно жили рядом с нами? Джим и правда держал меня на руках, нянчился со мной, когда я был всего лишь беспомощным младенцем? Эта мысль казалась одновременно невероятной и пугающе правдоподобной. — Итан, Мейсон пришёл! — голос Нельсона, донёсшийся из-за двери, разрушил хрупкий момент откровения. Я поспешно сунул фотографию в карман, чувствуя, как она прижимается к телу через ткань — материальное доказательство связи, о которой я даже не подозревал. С помощью Джима я поднялся на ноги, колени всё ещё подрагивали от пережитого эмоционального потрясения. Наши взгляды встретились в последний раз, и альфа одобрительно кивнул, словно мы только что заключили безмолвный договор. Я вышел из ванной комнаты с ощущением человека, который внезапно обнаружил, что мир вокруг него — не то, чем казался всё это время. В голове не укладывалось: Нельсон продолжает скрывать от меня решение правителя, а Джим, оказывается, был частью моей жизни с самого её начала. Не оглядываясь на Фрея, я покинул квартиру, чувствуя, как реальность вокруг меня становится всё более зыбкой и ненадёжной. Я шёл рядом с Мейсоном по улицам Сектора, не замечая ни людей вокруг, ни смены пейзажа. Мысли кружились в голове подобно осенним листьям, подхваченным ветром. Я даже не успел осознать, как мы оказались у дома — ноги словно сами несли меня по незнакомым улицам. Фотография в кармане казалась невероятно тяжёлой, будто была сделана не из бумаги, а из свинца. Она словно прожигала ткань, грела кожу живота через одежду. Вместе с этим ощущением в груди поселилось тягостное чувство, что меня продолжают нагло обманывать. Все и всюду, словно я попал в какую-то извращённую игру, правила которой знают все, кроме меня. Дом, в который привёл меня Мейсон, был одноэтажным, с тремя крошечными квартирками, расположенными бок о бок, как соты в улье. Внутри нас встретила пыль — она покрывала всё серым саваном, танцевала в лучах скудного света, проникающего через грязные окна. Некоторые предметы мебели были накрыты полупрозрачной плёнкой, придавая им вид призрачных силуэтов. Здесь было ещё хуже, чем в квартире Нельсона — воздух казался застоявшимся, пропитанным запахом заброшенности и забвения. Под внимательным взглядом Мейсона я провёл рукой по обеденному столу в кухне, оставляя чёткий след на пыльной поверхности. Затем, словно в трансе, я направился в комнату, которая, судя по обстановке, служила одновременно и спальней, и гостиной. Осторожно, будто боясь потревожить призраков прошлого, я опустился на диван, обитый потёртой тканью цвета выгоревшей охры. Мой взгляд уперся в стену напротив — голую, с отслаивающимися обоями и тёмным пятном в углу, похожим на силуэт человека. Я не заметил, когда члены группы Мейсона покинули квартиру — они словно растворились в воздухе, оставив после себя лишь ощущение пустоты. Внезапно я почувствовал, как диван прогнулся под весом ещё одного тела — Мейсон сел рядом, достаточно близко, чтобы я ощутил тепло его тела, но не настолько, чтобы нарушить моё личное пространство. — Мы разберёмся со всем, — голос Мейсона прозвучал неожиданно мягко, с теплотой, которая казалась почти неуместной в этой пыльной, заброшенной комнате. Его рука, с длинными пальцами и выступающими венами, осторожно опустилась поверх моей — прикосновение было лёгким, почти невесомым, словно он боялся, что я отдёрну руку или растворюсь в воздухе от более решительного жеста. Тепло его ладони просачивалось сквозь мою кожу, создавая странный контраст с холодом, который, казалось, заполнил всё моё существо после разговора с Джимом. Я посмотрел на наши руки — его загорелая, с мозолями от оружия и тренировок, и моя, бледная, с едва заметными шрамами от прошлых миссий. Два разных мира, соприкоснувшиеся в этом маленьком, забытом богом месте. — Мы? — я попытался улыбнуться, но губы лишь слегка дрогнули, не подчиняясь моей воле. Улыбка вышла кривой, больше похожей на гримасу боли, чем на выражение радости. — Всё отлично, хоть и непонятно. Слова прозвучали фальшиво даже для моих собственных ушей. Ничего не было «отлично» — ни ситуация, в которой я оказался, ни моё эмоциональное состояние, ни этот дом, пропитанный запахом забвения и одиночества. Но признать это вслух означало бы признать свою уязвимость, а я ещё не был готов к такой откровенности. Мейсон повернулся ко мне всем корпусом, диван тихо скрипнул под его весом. Его карие глаза, обрамлённые густыми ресницами, смотрели прямо и открыто, без тени лукавства или скрытых мотивов, которые я привык видеть у других. — Да, мы, — в его голосе звучала уверенность, твёрдая и непоколебимая, как скала среди бушующего моря. Эта уверенность, как спасательный круг, удерживала меня на поверхности океана сомнений и страхов, в который я погружался всё глубже с каждым новым откровением. — Я хочу быть рядом, Итан. В этих простых словах было столько искренности, что у меня перехватило дыхание. Не «мне приказано быть с тобой», не «я должен тебя охранять», а «я хочу быть рядом» — личное желание, а не обязанность или приказ. В мире, где каждое слово могло быть ловушкой, а каждый жест — частью хитроумного плана, такая прямота казалась почти шокирующей. Свет из грязного окна падал на его лицо, подчёркивая резкие скулы и твёрдую линию подбородка, смягчая суровые черты и придавая им почти уязвимое выражение. В этот момент Мейсон не выглядел как опасный боец элитного отряда — он казался просто человеком, протягивающим руку помощи другому человеку в трудную минуту. Я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло и начало таять — ледяная стена недоверия, которую я так тщательно выстраивал вокруг себя с тех пор, как оказался в этом запутанном клубке интриг и полуправды. Может быть, в этом хаосе лжи и манипуляций я всё-таки нашёл кого-то, кому можно доверять? Или это просто ещё одна иллюзия, которая рассеется, как утренний туман, при первых лучах правды? Фотография в кармане по-прежнему ощущалась тяжёлым грузом, напоминанием о прошлом, которое я не помнил, и о связях, о которых не подозревал. Но рука Мейсона на моей ладони была якорем в настоящем — тёплым, реальным, осязаемым. Я медленно повернул голову, встречаясь взглядом с Мейсоном. Его улыбка — такая нежная и добрая, с едва заметными морщинками в уголках глаз — словно озарила тусклую комнату внутренним светом. В этой улыбке было столько искренности и тепла, что я не выдержал и сжал его руку в ответ, чувствуя, как наши пальцы переплетаются в молчаливом обещании. Его ладонь была шершавой от мозолей, но удивительно тёплой, как будто он носил в себе частицу солнца. Мейсон осторожно высвободил руку, плавным движением сел к стене и мягко потянул меня на себя. Я поддался этому приглашению без сопротивления, словно это было самым естественным действием в мире, и лёг, упираясь затылком в его твёрдый живот. Через тонкую ткань рубашки я чувствовал его размеренное дыхание — вдох, выдох, вдох — успокаивающий ритм, который постепенно синхронизировался с моим собственным. Я прикрыл глаза, позволяя себе раствориться в его запахе, который за эти дни стал таким знакомым и успокаивающим. Этот аромат окутывал меня, как невидимое одеяло, даря ощущение защищённости, которого я не испытывал уже очень давно. Мейсон осторожно перебирал пряди моих волос, его пальцы двигались медленно и ритмично, иногда задерживаясь на особенно непослушном завитке. Свободной рукой он поглаживал моё плечо, его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но каждое из них отзывалось теплой волной, разливающейся по телу. В этот момент мне было так спокойно, так хорошо, словно все тревоги и страхи последних дней отступили на задний план, уступив место этому хрупкому, но драгоценному мгновению близости. Я чувствовал, что Мейсон действительно хочет помочь — не из чувства долга или по приказу, а потому что ему не всё равно. Эта мысль была как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере лжи и манипуляций, которая окружала меня со всех сторон. — Мейсон? — мой голос прозвучал тихо, почти робко, нарушая уютную тишину. — М? — его ответ был таким же тихим, с нотками сонной неги, словно он тоже погрузился в это умиротворяющее состояние. — Ты можешь попросить Салли принести мне таблетки? Он знает, какие надо, — я не стал уточнять, что это за таблетки и зачем они мне нужны. Что-то подсказывало, что Мейсон и так поймёт. — Конечно, — его пальцы на мгновение замерли в моих волосах, а затем продолжили своё неторопливое движение. — Отдохни, а то у тебя выдалось тяжёлое начало дня. В его голосе звучала такая забота, что у меня защемило сердце. Мне хотелось спросить его о многом — в курсе ли он о планах отправить меня в Сектор 4? Знает ли подробности моего задержания? Что думает о Джиме и всей этой запутанной ситуации? Есть ли новости о таинственном киллере? Но все эти вопросы остались невысказанными, застряв где-то между сердцем и горлом. Тишина между нами была не тягостной, а наполненной — как будто даже без слов мы понимали друг друга на каком-то глубинном, почти инстинктивном уровне. В душе разливалось тепло, подобное тому, что чувствуешь, возвращаясь домой после долгого отсутствия. Среди всей этой неопределённости одно решение кристаллизовалось в моём сознании с абсолютной ясностью — ни в коем случае не доверять Нельсону. Что бы ни связывало нас в прошлом, сейчас он играл в какую-то свою игру, правила которой были мне неизвестны. Внезапно я почувствовал почти невесомое прикосновение к шее — кончики пальцев Мейсона скользнули по коже, оставляя за собой дорожку мурашек. Он медленно очертил какой-то узор, словно рисуя невидимую карту, а затем наклонился, его дыхание обожгло чувствительную кожу за ухом. — Обожаю твой крем, — довольно протянул он, его голос стал ниже, с хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежала электрическая волна. Его губы мягко прикоснулись к пульсирующей жилке на моей шее, и я почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. От щекотливого, но невероятно приятного ощущения внизу живота разлилось тепло, и я невольно вздрогнул, дёрнув плечом. Тут же сел, разрывая контакт, и повернулся к Мейсону. Его лицо выражало такое неприкрытое удовольствие, что я не мог не залюбоваться — глаза сияли, как у кота, дорвавшегося до сметаны, а на губах играла самодовольная улыбка. — Тебя ничего не смущает? — спросил я, пытаясь придать голосу строгость, но вместо этого он прозвучал хрипло и неуверенно. — Дай-ка подумать… — он картинно нахмурился, словно действительно размышлял над сложной задачей, а затем его лицо просветлело. — Нет. Я уже говорил, что ты мне нравишься. Ты волнуешь моё сердце и вызываешь у организма неоднозначную реакцию, — он многозначительно указал глазами вниз, и я, как последний дурак, машинально проследил за его взглядом. Жар мгновенно залил мои щёки, когда я заметил внушительный бугорок на его штанах. Тут же отвёл глаза в сторону, делая вид, что ничего не видел, но было поздно — образ уже отпечатался в сознании, вызывая странную смесь смущения и… чего-то ещё, чему я не решался дать название. — Пусть ты и молчишь, но я прекрасно вижу, что я тебе тоже нравлюсь, — его голос звучал с такой уверенностью, что возражать казалось бессмысленным. Он грациозно встал на четвереньки и медленно подполз ко мне, как большой хищный кот, подкрадывающийся к добыче. Наши глаза оказались на одном уровне, и я почувствовал, как тону в его взгляде — тёмном, глубоком, с золотистыми искорками, танцующими в глубине зрачков. — Ты так уверен в этом? — прошептал я, не в силах оторваться от его глаз, которые казались невероятно красивыми в этом приглушённом свете — тёплые, как янтарь, с тёмным ободком вокруг радужки и длинными, почти девичьими ресницами. — На все сто, — его уверенность была почти осязаемой, как будто он видел меня насквозь, читал все мои мысли и чувства, даже те, в которых я сам себе боялся признаться. — А если я преступник? — этот вопрос вырвался сам собой, словно последняя линия обороны, последняя попытка оттолкнуть его, защитить от возможного разочарования. — Всё равно, — его ответ был мгновенным, без тени сомнения или колебания. — Я верю в твою невиновность. Эти слова, произнесённые с такой непоколебимой уверенностью, словно сняли с меня невидимый груз. Я выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает тело, и почти незаметно подвинулся к нему, сокращая и без того небольшое расстояние между нами. Замер, нервно облизывая пересохшие губы, не решаясь сделать последний шаг. Меня поражала его уверенность — в себе, во мне, в нас. Как и то, что он хотел быть рядом со мной, с человеком, который годами лгал о своём классе, скрывая свою истинную природу. Мейсон всё понял без слов — он всегда понимал, словно между нами существовала какая-то невидимая связь. Он медленно двинулся ко мне, его взгляд скользнул к моим губам, и я невольно вспомнил наш первый поцелуй в тёмной комнате на базе бандитов. Тогда это было неожиданно, почти пугающе. Сейчас же перспектива снова ощутить его губы на своих не вызывала страха — только трепетное волнение и предвкушение. Мне хотелось вновь почувствовать их вкус, их тепло, их настойчивую нежность. Между нами оставались считанные миллиметры — я чувствовал его дыхание на своей коже, видел, как расширяются его зрачки, поглощая радужку, ощущал тепло, исходящее от его тела. Время словно замедлилось, растягивая этот момент до бесконечности, наполняя его деталями, которые обычно ускользают от внимания — как дрожат его ресницы, как пульсирует жилка на виске, как едва заметно подрагивают его губы в предвкушении. И вдруг этот трепетный, хрупкий момент, балансирующий на грани реальности и мечты, был безжалостно разрезан пронзительным звонком в дверь. Звук ворвался в наш маленький мир, как нож в масло, разрушая интимность момента, возвращая нас в реальность с её проблемами и опасностями. Мы отпрянули друг от друга, как подростки, застигнутые родителями, — резко, с виноватыми выражениями лиц и учащённым дыханием. Воздух между нами, секунду назад наполненный электричеством и предвкушением, теперь казался пустым и холодным. Момент был утрачен, унесён безжалостным потоком времени, оставив после себя лишь горьковатый привкус несбывшегося на губах и тянущее ощущение в груди — смесь разочарования и неудовлетворённого желания. Я резко отскочил в сторону, словно обжёгшись, и отвернулся, быстро хлопая ресницами, пытаясь прийти в себя. Сердце колотилось о рёбра, как испуганная птица в клетке, а в голове вихрем кружились мысли. Я сам к нему тянулся? Эта простая истина поразила меня своей очевидностью. Если моя омежья сущность, так долго подавляемая и отрицаемая, почувствовала, что этот альфа подходит мне — на каком-то глубинном, почти клеточном уровне — то бороться с самим собой будет тяжелее, чем с любым внешним врагом. Моё положение было кристально ясным — я влюблён, что в моей ситуации равнялось фразе «по уши в дерьме». Я сдавал позиции, выстроенные годами самоконтроля и отрицания. Смогу ли я отказаться от всего этого, ведь столько сил, времени и боли было вложено в моё существование в рядах наёмников? Ладно, поставим вопрос иначе: захочу ли я отказаться? От этого тепла в груди, от этого головокружительного чувства, когда он рядом, от ощущения, что я наконец-то могу быть собой, без масок и притворства? Мейсон прокашлялся, звук получился хриплым и немного смущённым. Он незаметно поправил штаны, пытаясь скрыть очевидные признаки возбуждения, и встал, направляясь к двери. Его движения были скованными, словно каждый шаг требовал сознательного усилия. В какой-то степени я был рад, что нас прервали — кто знает, куда бы это всё зашло, если бы не звонок? Готов ли я был к такому развитию событий? Часть меня — та, что годами подавляла свою истинную природу — кричала «нет», но другая часть, более глубокая и честная, шептала совсем иное. Он открыл дверь плавным движением и отступил в сторону, пропуская внутрь Блейка и Джима. Их появление вместе было настолько неожиданным, что я невольно моргнул несколько раз, словно проверяя, не галлюцинация ли это. Никогда бы не подумал, что самовлюблённый чёрт и младший Фрей будут ходить куда-то вместе. Это было странно, почти сюрреалистично — абсолютно разные люди, с диаметрально противоположным мировоззрением, вместе? Скорее снег пойдёт в разгар лета, чем эти двое найдут общий язык. Блейк окинул комнату оценивающим взглядом, его глаза на мгновение задержались на моём лице, словно считывая эмоции, а затем он широко улыбнулся — улыбка хищника, почуявшего добычу. Он плюхнулся на старенькое кресло с таким видом, будто это был королевский трон, и раскинул ноги в стороны, занимая максимум пространства — типичный жест доминирующего альфы, метящего территорию. Джим, напротив, остался стоять у двери, словно не решаясь войти полностью. Его взгляд был прикован к собственным ладоням, которые он разглядывал с таким вниманием, будто видел их впервые. В его позе читалась неуверенность, почти смущение, что было совершенно нехарактерно для обычно самоуверенного младшего Фрея. Я уставился на Блейка, этого сексуального садиста с лицом ангела и душой демона. Что-то в его поведении настораживало меня, заставляя все инстинкты кричать об опасности. Он явно что-то задумал, иначе какого хрена у него такое ехидное выражение лица? Его глаза были чуть прищурены, словно он наслаждался каким-то известным только ему секретом, улыбка играла на губах — не тёплая и открытая, как у Мейсона, а расчётливая и хищная. Его взгляд непрерывно перемещался между мной и Диасом, словно он наблюдал за теннисным матчем, и в этом взгляде читалось что-то, от чего по спине пробегал холодок. Мейсон недоумённо оглянулся на Джима, словно ища объяснения этому странному визиту, но, не получив ответа, лишь пожал плечами и сел рядом со мной. Он сложил руки в замок, пальцы переплелись так крепко, что побелели костяшки — признак сдерживаемого напряжения. По его брезгливому выражению лица всё было понятно без слов: Блейк не нравился никому, кроме Нельсона, и его присутствие здесь было нежелательным вторжением. — Ну и чем вы таким занимались, что дверь не могли открыть мне несколько минут? — Блейк похабно поиграл бровями, его голос сочился инсинуациями, как перезрелый фрукт — соком. — Ты лучше спроси, что мы не успели, — парировал Мейсон с ехидной ноткой в голосе. Его колено мягко коснулось моей ноги — жест настолько незаметный для посторонних глаз, но такой значимый для меня. В этом прикосновении читалась немая поддержка, обещание защиты, напоминание о том, что я не один. — Кстати, за это я бы врезал тебе, — добавил он, но в его тоне было больше шутливой угрозы, чем реальной агрессии. Едва Мейсон закончил говорить, как Джим, до этого момента старательно избегавший смотреть в нашу сторону, вскинул голову и хмуро посмотрел на меня. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на… ревность? Обида? Разочарование? Он тут же отвернулся, словно увиденное причинило ему физическую боль. Его смутило упоминание о том, что мы «что-то не успели»? Я прикусил нижнюю губу, анализируя обстановку, пытаясь разгадать эту странную динамику между нами четырьмя. Я чуть улыбнулся, находя прикосновение Мейсона не просто приятным, но удивительно утешающим — как якорь в бушующем море неопределённости. Хотя, возможно, он коснулся меня случайно, без всякого скрытого смысла? Я одёрнул себя: не стоит придумывать то, чего нет, чтобы потом не разочароваться. Лучше не думать об этом, сосредоточиться на настоящем моменте и реальных угрозах. — Нельсон сказал, чтобы ты сходил за вещами Итана, — произнёс Блейк, обращаясь к Мейсону. Его тон был небрежным, но в глазах читалась расчётливость. — Мы последим за ним. — Ага, делать мне больше нечего, — альфа фыркнул, звук получился почти презрительным. — Ты с ним никогда не останешься. Знаю я тебя, опять начнётся. — Он бросил быстрый взгляд на Джима, всё ещё стоящего у двери. — А Джиму я не доверяю. — Я только с благими намерениями, вы ж мои друзья, — Блейк сложил ладони в молитвенном жесте и поднёс к лицу, улыбаясь и щуря глаза в притворном раскаянии. Этот жест был настолько фальшивым, что почти вызывал физическое отвращение. — Вали-ка ты отсюда, пока я не разозлился, — в голосе Мейсона появились стальные нотки, а глаза потемнели, как грозовое небо. — Думаешь, Итан тупой? Не понимает, что сбежать не сможет? — Он подался вперёд, его поза стала более агрессивной, готовой к защите. — Уходи. — Вот вечно ты такой, Мей, — Блейк притворно надул губы, как обиженный ребёнок, и встал, плавным движением направляясь к двери. — Ты разбиваешь мне сердце! — У тебя его нет, придурок, — отрезал Мейсон, его голос звучал устало, словно этот разговор повторялся уже сотни раз. — Иди уже. Блейк ушёл, его шаги затихли в коридоре, словно растворившись в тишине. Джим последовал за ним, бросив на меня последний, нечитаемый взгляд перед тем, как закрыть дверь. Зачем они приходили? Чего хотели? Хрен знает. Возможно, это была просто проверка, попытка застать нас врасплох, или что-то более зловещее, о чём я пока не догадывался. Едва они покинули квартиру, как я приложил холодные ладони к горящим щекам и выдохнул с таким облегчением, словно сбросил тяжёлый рюкзак после долгого перехода. Что я творю? Я не хотел даже намёка на что-то большее давать Мейсону, не хотел усложнять и без того запутанную ситуацию. — Ладно, обустраивайся, а я схожу за твоими вещами, — голос Мейсона прозвучал мягко, с нотками заботы, которые согревали лучше любого одеяла. — Если что, двое моих бойцов на улице, — добавил он, и в этих словах читалось невысказанное обещание безопасности. Я кивнул, медленно поднимаясь с дивана, чувствуя, как затекли мышцы от долгого сидения в одной позе. Желудок предательски заурчал, напоминая, что я не ел с самого утра. Голод, до этого момента притупленный стрессом и адреналином, внезапно дал о себе знать с удвоенной силой. Я прошёл на кухню, ступая осторожно, словно по незнакомой территории. Гарнитур был светлым, почти молочного оттенка, хотя под слоем пыли он казался серым, как предрассветное небо. Пальцы оставляли чёткие следы на поверхности, когда я проводил по ней рукой — маленькие островки чистоты в море забвения. Я проверил воду в кране — она пошла не сразу, сначала с хрипом и бульканьем, словно пробуждаясь от долгого сна, а затем потекла ровной струёй, прозрачная и холодная. Я наполнил старый эмалированный чайник, покрытый мелкими сколами, как шрамами от прожитых лет, и поставил его на плиту. Газ зажёгся с характерным щелчком, и синее пламя заплясало под днищем чайника, отбрасывая причудливые тени на стену. В угловом стеклянном шкафчике, за мутноватыми от времени дверцами, стояли тарелки и кружки, скрипящие от чистоты, когда я доставал их. Они были настолько безупречны, что казались неуместными в этой пыльной квартире. Ага, значит, посуду кто-то недавно принёс, готовясь к моему прибытию. Что ж, тем лучше — хоть что-то в этом странном месте было подготовлено для жизни. В соседнем шкафу, за скрипучей дверцей, нашёлся чай в жестяной коробке с выцветшим рисунком и сахар в стеклянной банке с потрескавшейся крышкой. А в нижнем выдвижном ящике обнаружились столовые приборы, аккуратно разложенные по отделениям — ножи к ножам, вилки к вилкам, как маленькая армия, готовая к бою. Чай оказался со вкусом какой-то ягоды — возможно, смородины или малины — и отдавал приятной кислинкой, которая щекотала язык и оставляла послевкусие на нёбе. Я сделал глоток из кружки с отколотой ручкой, чувствуя, как тепло разливается по телу, начиная с желудка и достигая кончиков пальцев. В холодильнике, который гудел так, словно вот-вот испустит последний вздох, не особо было чем поживиться. Полки зияли пустотой, как рот старика без зубов. Но я всё же откопал несколько помидоров, огурец, полувялую зелень и половину луковицы, из которых соорудил подобие салата. Питательно, но не сытно — желудок продолжал требовать более существенной пищи. Я мысленно взмолился, чтобы Мейсон додумался заглянуть в магазин по пути обратно… Пока альфа не вернулся, я решил полностью обследовать дом, заглянуть в каждый угол, изучить каждую деталь — не только из любопытства, но и из соображений безопасности. Нужно знать территорию, на которой находишься, все возможные выходы и укрытия. Другие квартиры в доме оказались практически идентичными той, в которой я должен был жить. Тот же расклад комнат, та же мебель, даже расположение предметов было почти одинаковым, словно кто-то создавал их по единому шаблону, не утруждая себя проявлением индивидуальности. Я, конечно, многое повидал в жизни, но это вызывало странное, почти тревожное чувство. Даже в доме, где жила моя команда — месте, которое я привык считать своим убежищем — квартиры полностью отличались друг от друга, отражая характеры своих обитателей. Допустим, если взять спальные места: у Тони и Салли это была роскошная двуспальная кровать с резным изголовьем, у Фреда — практичный диван-трансформер, который днём служил местом для чтения, а у меня — аскетичная одноместная койка, жёсткая, но удобная. В пустующей квартире, которую мы держали для гостей или на случай пополнения команды, валялся лишь старый матрас, продавленный посередине, как будто хранящий отпечаток тела своего последнего обитателя. Мне нравилось это разнообразие, эта непохожесть. В ней чувствовался уют, создаваемый годами совместной жизни, накопленными воспоминаниями и личными предпочтениями. По квартире можно было понять, что за личность там обитала, угадать примерный характер человека — аккуратный или беспорядочный, практичный или романтичный, любитель минимализма или коллекционер мелочей. А в доме, где я теперь вынужден был ночевать… Всё было одинаковым, стерильным, лишённым индивидуальности, словно здесь жил настоящий человек и его клоны, или будто кто-то пытался создать иллюзию обитаемости, не понимая, что именно делает дом живым. Это вызывало странное, неприятное чувство — словно я попал в какую-то искусственную реальность, декорацию, а не настоящее жилище. Мейсон вернулся через несколько часов, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая комнату в тёплые оранжевые тона. Он вошёл, нагруженный пакетами и сумками, словно Санта-Клаус, решивший навестить меня посреди лета. Его движения были уверенными и точными, когда он аккуратно повесил мой костюм в шкаф, разглаживая невидимые складки на ткани с почти трогательной заботой. Затем он методично разложил в холодильник продукты — я заметил хлеб, молоко, яйца, какие-то мясные нарезки и даже бутылку вина, которая многообещающе блеснула в лучах заходящего солнца. Наконец, он протянул мне пакет с вещами для личной гигиены — шампунь, мыло, зубная паста и щётка, бритвенные принадлежности, и, что самое важное, мои таблетки, аккуратно упакованные в пластиковый контейнер. Я наблюдал за его метаниями по квартире с невольной улыбкой, которая становилась всё шире с каждым его заботливым жестом. Что-то в этой обыденной сцене — альфа, заботящийся о бытовых нуждах, создающий комфорт и уют — затрагивало глубинные струны моей души. Одна часть меня, та, которую я так долго подавлял и отрицал, тихо шептала о том, как было бы хорошо, если бы моя жизнь сложилась иначе. Если бы у меня был любящий муж, заботливый и надёжный, как Мейсон, возможно, дети, бегающие по дому с радостным смехом, и дом, полный счастья и тепла, а не страха и постоянной борьбы за выживание. Но возможно ли это в нашем мире, в нашей стране, где за каждым углом может притаиться Тварь? Где каждый день может стать последним, где безопасность — это иллюзия, а счастье — роскошь, которую мало кто может себе позволить? К тому же, с моим-то здоровьем, с моими особенностями и проблемами, никакой счастливой семьи, скорее всего, не предвидится. Эта мысль отозвалась тупой болью где-то под рёбрами, но я привык к ней, как привыкают к хронической болезни. Наконец, закончив с обустройством, Мейсон подошёл к дивану, на котором я сидел, наблюдая за ним. Его движения стали более осторожными, почти крадущимися, как у человека, готовящегося сделать что-то запретное. Он медленно вытащил из-за пояса пистолет — чёрный, матовый, с потёртой рукоятью, свидетельствующей о частом использовании. — Сейчас я грубо нарушаю приказ Нельсона, — произнёс он тихо, почти шёпотом, словно стены могли иметь уши. Он аккуратно положил пистолет на стоящий рядом стул, оружие глухо стукнуло о деревянную поверхность. — Мне и тебе так будет спокойнее. Хватило уже одного нападения. В его глазах читалась искренняя забота, смешанная с решимостью защищать меня, даже если для этого придётся пойти против всех. Обычно спать я ложился около одиннадцати, когда тело начинало требовать отдыха, а разум — тишины. Но сейчас, в этой чужой квартире, где каждый предмет казался враждебным, а тени — живыми существами, до привычного времени оставалось ещё два мучительно долгих часа. Что делать с этим временем — не знаю. Взгляд невольно цеплялся за детали, которые в дневном свете, возможно, не вызвали бы такого дискомфорта: рваные обои, отслаивающиеся от стен, как старая кожа змеи; потолок, тёмный от многолетней пыли, с паутиной трещин, разбегающихся от центра, словно карта неизвестной территории; треснутая люстра с тремя лампочками, одна из которых мигала с неравномерной частотой, создавая эффект стробоскопа. Неуютно. Это слово даже близко не описывало ощущения, которое вызывала эта квартира с наступлением темноты. Казалось, что из каждого угла доносился шорох — тихий, едва различимый, но от этого ещё более зловещий. В стенах будто кто-то скрёбся — может, мыши или крысы, а может, что-то гораздо более опасное, что пряталось в дневное время и выходило на охоту ночью. По полу гулял сквозняк, заставляя пыльные занавески слегка колыхаться, словно за ними кто-то стоял, наблюдая за мной. Страшновато. Нет, не так — по-настоящему жутко, как в детстве, когда каждая тень казалась монстром, а каждый скрип — предвестником беды. С улицы доносились голоса, иногда настолько громкие, что я вздрагивал. Кто-то кричит? Или это просто пьяные прохожие, возвращающиеся домой после вечера в баре? Или, может быть, это крик о помощи, который никто не услышит? Над головой что-то стучало — почти неслышно, но регулярно, как метроном. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук. Я сильнее закутался в одеяло, которое пахло стиральным порошком и чем-то ещё, неопределённым, но не совсем приятным. Мой взгляд скакал по комнате, как испуганный заяц, останавливаясь на каждой тени, на каждом углу, где могла притаиться опасность. В коридоре раздался шорох, такой тихий, что я мог бы списать его на игру воображения, если бы не последовавший за ним скрип соседних дверей. А затем — топот. Не просто шаги, а настоящий топот, словно кто-то бежал, и этот кто-то был прямо у входа в мою квартиру. Адреналин хлынул в кровь, заставляя сердце колотиться как сумасшедшее. Я вытянул руку и схватил пистолет, который Мейсон оставил мне, — холодный металл успокаивал, давал иллюзию контроля над ситуацией. Я начал целиться во входную дверь, даже приподнялся на локтях от чувства страха, которое было настолько сильным, что казалось физически ощутимым, как тяжёлое одеяло, накинутое на плечи. Снова киллеры? Или это просто ребята Мейсона бродят по коридору, проверяя безопасность? Или, что казалось совсем невероятным, но от этого не менее пугающим, — Твари, каким-то образом проникшие в город? Нет, топот был слишком ритмичным, слишком… человеческим. Резкий и громкий стук в окно разорвал тишину, как выстрел. Я подпрыгнул от неожиданности и страха, палец непроизвольно нажал на курок. Выстрела не произошло, лишь сухой, бесполезный щелчок разнёсся по комнате. Трясущимися руками я поднёс оружие к лицу, пытаясь понять, что пошло не так, и заметил, что так и не убрал его с предохранителя. Вот блин, наёмник называется… Годы тренировок, миссии, схватки с Тварями, а элементарное правило обращения с оружием забыл в момент реальной опасности. Я встал с дивана, чувствуя, как дрожат колени, в этот раз методично снял пистолет с предохранителя — щелчок показался оглушительно громким в тишине комнаты — и осторожно подошёл к окну, выглядывая сбоку, чтобы не стать лёгкой мишенью для возможного стрелка. За окном стоял Джим, его светлые волосы казались почти серебряными в лунном свете. Отчего-то злости на него не было, лишь волна облегчения, такая сильная, что колени едва не подкосились. Это не киллеры, не Твари, не неизвестная угроза — просто Джим, с его вечной привычкой появляться в самый неожиданный момент. Все шорохи сразу прекратились, словно выключенные невидимым переключателем, топот в коридоре исчез, растворился в ночной тишине. Воображение разыгралось, наверное, подстёгнутое стрессом последних дней и неуютной обстановкой. Я утёр пот со лба тыльной стороной ладони, выдохнул с таким облегчением, словно сбросил тяжёлый груз, и открыл окно, впуская прохладный ночной воздух. — Я не понимаю, у тебя что, фетиш вечно под окнами людей ходить и стучать в них? — мой голос звучал более раздражённо, чем я чувствовал на самом деле, это была попытка скрыть недавний страх за маской сарказма. — Через дверь не судьба? — я наклонился, вцепившись в подоконник так крепко, что побелели костяшки пальцев, пытаясь скрыть мандраж, который всё ещё сотрясал моё тело. Альфа улыбнулся — не своей обычной, немного высокомерной улыбкой, а чем-то более искренним, почти мальчишеским. А потом хохотнул, звук получился неожиданно заразительным, и я почувствовал, как уголки моих губ непроизвольно поднимаются в ответ. Он провёл рукой по светлому ёжику волос — жест, который я уже начал ассоциировать с ним, когда он чувствовал себя немного неловко. — Прости, но меня бы парни Мейсона не впустили, — в его голосе звучала искренность, которая казалась почти неуместной для обычно сдержанного Джима. — Давай прогуляемся? — С ума сошёл? — я покрутил пальцем у виска, но в этом жесте не было настоящего осуждения, скорее, удивление от неожиданного предложения. — Вижу же, что тебе тут некомфортно, — его глаза, казавшиеся почти серебряными в лунном свете, смотрели прямо и открыто. — Если ты мне не доверяешь, то вспомни фотографию. Как я смогу навредить тому, с кем с малых лет нянчился? Я замялся, оглядываясь на входную дверь, словно ожидая, что она вот-вот распахнётся и на пороге появится разгневанный Мейсон. Стоит ли идти с ним? Хочу ли? Квартира, которая ещё минуту назад казалась клеткой, полной невидимых угроз, внезапно стала казаться безопасным убежищем по сравнению с неизвестностью ночной прогулки с Джимом. Но, понимая, что вряд ли усну в этой гнетущей атмосфере, я глубоко вздохнул, принимая решение. Я сунул пистолет за пояс штанов, чувствуя, как холодный металл прижимается к коже через тонкую ткань, натянул кроссовки, которые стояли у дивана, и накинул кофту, защищаясь от ночной прохлады. Затем, с ловкостью, которая удивила даже меня самого, я забрался на подоконник, чувствуя, как старое дерево скрипит под моим весом. Джим любезно протянул мне руку — его ладонь была тёплой и сухой, с мозолями на подушечках пальцев, свидетельствующими о частых тренировках с оружием. Схватившись за неё, я спрыгнул на землю, чувствуя, как мягкая трава пружинит под ногами. — Я чувствую себя подростком, в те времена, когда сваливал от дяди по ночам гулять, — прокомментировал я свой побег, отходя от дома и оглядываясь, чтобы убедиться, что никто не заметил моего исчезновения. Воспоминание о тех временах вызвало неожиданную волну ностальгии — тогда всё казалось проще, даже опасности были понятнее. — Иногда нам, взрослым, важно и нужно такое ощутить, чтобы вспомнить, каково это, — задумчиво произнёс Джим, его голос звучал мягче обычного, с нотками меланхолии, которая редко проскальзывала в его обычно уверенных интонациях. Он сунул руки в карманы куртки — жест, выдающий внутреннюю неуверенность, контрастирующую с его обычной самоуверенной манерой держаться. Лунный свет серебрил его светлые волосы и отражался в глазах, придавая им почти неземное сияние. Он глубоко вздохнул, и этот вздох, казалось, нёс в себе тяжесть многолетних ожиданий и невысказанных разочарований. — Меня отец до сих пор пытается контролировать, — продолжил он, и в этих словах слышалась застарелая боль, как от раны, которая никогда полностью не заживает. Его плечи слегка опустились, словно под невидимым грузом. — Он надеется, что я вскоре займу его место. В этом простом признании было столько сложных эмоций — смесь гордости и страха, долга и желания свободы, уважения к отцу и стремления найти собственный путь. Его лицо, обычно хранящее маску уверенности и лёгкого превосходства, на мгновение стало открытым и уязвимым, показывая человека за фасадом — не просто сына влиятельного Нельсона Фрея, а личность со своими сомнениями и стремлениями. Ночной воздух вокруг нас был наполнен тихими звуками спящего города — далёким лаем собаки, шелестом листвы под лёгким ветром, приглушённым гулом редких машин. Эта атмосфера создавала странное ощущение интимности, словно мы находились в пузыре, отделённом от остального мира, где можно было говорить о вещах, которые при дневном свете остались бы невысказанными. Я глянул на поникшего альфу, чьи плечи словно несли на себе невидимый груз ожиданий и обязательств. В лунном свете его профиль казался вырезанным из мрамора — четкие линии скул, прямой нос, упрямый подбородок. Но в глазах читалась усталость, которую не могла скрыть даже ночная темнота. — Ты хочешь этого? — мой вопрос прозвучал тихо, почти интимно, словно я боялся спугнуть момент откровенности, который возник между нами. — В том-то и дело, что нет, — ответил Джим после короткой паузы, его голос был пропитан горечью непринятых решений и несбывшихся надежд. — Есть другие люди, которые заслужили этот пост. Мейсон, Блейк, ты, Дерек и Нейт. Он перечислил имена с уважением, которое редко проскальзывало в его обычно самоуверенном тоне. Все эти люди были в наёмниках много лет, каждый из них смог организовать эффективные отряды, заслужить уважение бойцов и доверие командования. Дерека и Нейта я не видел уже пару месяцев — их отсутствие ощущалось как фантомная боль, особенно на общих собраниях, где их места пустовали. Нельсон говорил, что они выполняют важные миссии в первом и втором Секторе. Теперь, после всего, что я узнал, я в это слабо верил. Слишком много недомолвок, слишком много тайн. — Почему ты мне раньше не сказал про деревню? — я пнул маленький камешек, отправляя его в короткий полёт, завершившийся глухим стуком о тротуар. Мой взгляд блуждал по окружающему пейзажу — по тёмным силуэтам зданий, по мерцающим вдалеке огням, по звёздному небу — куда угодно, только не на лицо альфы. Я боялся, что если посмотрю на него, то увижу ложь или, что ещё хуже, жалость. — Я и сейчас не должен был говорить об этом, — признался Джим, его голос стал тише, словно он опасался, что нас могут подслушать даже здесь, посреди пустынной улицы. — Отец считает, что так ты можешь зазнаться и попытаться отвоевать себе его место. — Воздействуя на тебя? — я хмыкнул, звук получился более резким, чем я намеревался. — Он издевается что ли? — возмущение поднималось во мне горячей волной, заставляя кровь быстрее бежать по венам. — Ты, твоего батю за любую конечность, бывший военный! Наоборот, это ты сломаешь кого-либо быстрее, чем тебя! — слова вырывались сами собой, наполненные обидой — не только за себя, но и за Джима. Как родной отец может так манипулировать своим ребёнком, пусть тот и взрослый? Использовать его как пешку в своих играх власти? Чёрт, да Нельсон мне тоже как отец! Он ведь всему меня научил, взял под своё крыло, когда я только попал сюда — растерянный, напуганный, не знающий, как выжить в этом новом, жестоком мире. Я никогда и подумать не мог о том, что могу стать командиром батальона элитной группы, а тут место Нельсона! Какого хрена вообще?! Эта мысль казалась абсурдной, как если бы мне предложили стать правителем всех Секторов. — Я помню твоего папу, — продолжил Джим, его голос внезапно смягчился, наполнился теплом воспоминаний. — Он был всегда такой весёлый, конфетами всех детей деревни кормил. Моя злость резко утихла, словно пламя, на которое вылили ведро воды, стоило мне услышать о папе. Воспоминания, которые я так тщательно запирал в самых дальних уголках сознания, внезапно вырвались наружу — улыбка отца, его смех, тепло его рук, когда он подбрасывал меня в воздух. Я взволнованно посмотрел на улыбающегося альфу, в глазах которого блестела влага, отражая свет фонарного столба, словно крошечные звёзды. В его взгляде было море тепла, тоски и грусти — эмоций настолько искренних, что сомневаться в их подлинности было невозможно. Моё сердце забилось с удвоенной скоростью, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Мы свернули с главной улицы, направляясь к обширному полю, раскинувшемуся прямо за зданием госпиталя. Ночной воздух здесь был свежее, наполнен ароматами трав и цветов, которые днём скрывались за городским смогом. Мы шли по узкой тропинке, протоптанной сквозь высокую траву, которая мягко шелестела под порывами ветра. Полевые цветы, закрывшие свои бутоны на ночь, казались тёмными силуэтами, покачивающимися в такт невидимой мелодии. Тропинка вела прямо к берегу речки, чья поверхность мерцала в лунном свете, словно усыпанная бриллиантами. Около берега стояло несколько деревянных беседок, тёмные силуэты которых вырисовывались на фоне звёздного неба, и несколько лодок, привязанных к маленькому причалу. Мы молча загрузились в одну из них — старую, но крепкую, пахнущую деревом и речной водой. — Он пах какими-то булочками, мило нос морщил, — продолжил Джим, когда мы отплыли от берега. Его голос звучал мечтательно, словно он погрузился в воспоминания, которые хранил как сокровище. — Сколько я себя помню, дядя Элиот никогда не ругался с Эдвардом. Ну, твоим отцом. Вёсла мягко рассекали тёмную воду, оставляя за собой дорожку из серебристых брызг. Звуки ночи окружали нас — тихое уханье совы где-то в лесу, стрекот сверчков, шелест листвы на берегу. Эти звуки создавали странное ощущение вневременности, словно мы плыли не по реке, а по самому потоку времени, возвращаясь в прошлое, которое я почти не помнил. — Подожди, а отец? Про него что помнишь? Я хочу знать всё! — я воодушевился, подаваясь вперёд, жадно разглядывая лицо альфы, который методично двигал вёслами. В этот момент я был готов впитывать каждое слово, каждую крупицу информации о людях, которых потерял так давно, что их образы в моей памяти стали размытыми, как старые фотографии. — Эдвард… — Джим произнёс имя моего отца с уважением, словно отдавая дань памяти. — Он тоже был всегда добр к детям. С моим отцом он ругался, — тут Джим замялся, его движения с вёслами на мгновение стали менее уверенными. — Я видел, как они дрались. Не знаю почему. Я нахмурился, чувствуя, как между бровей залегла глубокая складка. Так-так, а не отыгрывается ли Нельсон на мне за какую-то давнюю обиду на моего отца? Возможно ли это вообще? Эта мысль была неприятной, как заноза под кожей, но она объясняла бы многое — странное отношение Нельсона, его недомолвки, его решения относительно моей судьбы. — О, дядю Сэма помню! — внезапно оживился Джим, его лицо осветилось улыбкой, как будто он вспомнил что-то особенно приятное. — Вообще классный мужик, я всегда хотел быть как он. — Хватит о моей родне, — я мягко осадил его, хотя внутри всё ещё горело желание узнать больше. Но было что-то ещё, что интересовало меня не меньше. — Почему ты молчишь о своём папе? Он… бросил тебя? На этот вопрос Джим долго смотрел на меня, замерев, словно статуя. Его руки перестали двигать вёсла, и лодка медленно закачалась на воде, подчиняясь течению. В его глазах отражалась луна, делая их похожими на два серебряных диска. Казалось, он погрузился глубоко в себя, в какие-то воспоминания или мысли, настолько поглощающие, что внешний мир перестал существовать. Я помахал рукой перед его глазами, возвращая его в реальность. Он встрепенулся, словно пробуждаясь ото сна, и тяжело вздохнул — звук, полный невысказанной боли. — Нет, — наконец ответил Джим, и в этом коротком слове было столько горечи, что она почти ощущалась физически, как привкус полыни на языке. — Это отец бросил его и забрал меня. Его голос дрогнул на последних словах, выдавая эмоции, которые он, видимо, привык скрывать за маской самоуверенности. Лунный свет серебрил его черты, подчёркивая напряжённую линию челюсти и тени под глазами, которые я раньше не замечал. В этот момент он казался не сыном влиятельного Нельсона Фрея, а просто человеком, несущим в себе боль детских воспоминаний, которые никогда полностью не заживают. — Мой папа был такой же добрый и красивый как твой, — продолжил он после паузы, его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он видел не тёмную гладь реки перед нами, а образы прошлого, яркие и болезненные. — Тоже пах очень сладко. В этих простых словах скрывалось нечто большее, какой-то подтекст, который я не мог полностью уловить, но который заставил моё сердце сжаться от смутного предчувствия. Сладкий запах — характерная черта омег. Неужели его отец…? Эта мысль не успела оформиться полностью, прерванная резким звуком. Сбоку, из тёмной лесной чащи, раздалась пронзительная птичья трель — неестественно громкая для ночного времени, словно предупреждение или сигнал тревоги. Я резко оглянулся, вглядываясь в плотную стену деревьев, чьи силуэты сливались в единую тёмную массу. Между стволами мелькнуло что-то — возможно, просто игра теней и лунного света, а может, нечто более материальное и опасное. Внезапно повеяло холодом — не просто ночной прохладой, а пронизывающим, почти сверхъестественным холодом, от которого волоски на руках встали дыбом, а по спине пробежала дрожь. Вода под лодкой, до этого момента спокойная и гладкая, как зеркало, начала тихо булькать, словно что-то двигалось под её поверхностью, нарушая её безмятежность. Джим, заметив мою реакцию и почувствовав ту же тревогу, что и я, без слов понял, что пора возвращаться. Его движения стали более резкими, целенаправленными, лишёнными прежней задумчивой неторопливости. Он медленно, но уверенно развернул лодку, вёсла рассекали воду с тихим плеском, оставляя за собой дорожку из серебристых брызг, быстро исчезающих в темноте. Его лицо приобрело сосредоточенное выражение, глаза сузились, сканируя окружающее пространство на предмет опасности. Мы направились обратно к берегу, к деревянным беседкам, чьи силуэты теперь казались не просто архитектурными элементами, а потенциальным убежищем от неизвестной угрозы, которая, казалось, наблюдала за нами из темноты леса. Тишина между нами стала напряжённой, наполненной невысказанными опасениями и готовностью к действию, если потребуется. Ночь, которая ещё недавно казалась мирной и располагающей к откровениям, внезапно обрела зловещий оттенок, напоминая о том, что в этом мире, даже в относительно безопасных Секторах, опасность может таиться повсюду, готовая в любой момент вырваться из тьмы и напасть на неосторожных. Мысль о том, что Нельсон бросил мужа, забрав сына, кольнула меня неприятным холодком. Или, может, это был акт спасения? Горечь чужой судьбы осела на языке. Я перевел взгляд на Джима, поймав его настороженный взгляд, и выдавил улыбку, пытаясь разрядить атмосферу. Солнечные блики играли на воде, создавая иллюзию спокойствия. Наши голоса звучали особенно отчетливо в этой природной тишине, нарушаемой лишь плеском воды о борт лодки и далеким пением птиц. Джим ловко направил лодку к берегу. Деревянное дно мягко скользнуло по гальке. Он выпрыгнул первым, протянул мне руку и, когда я оказался на твердой земле, аккуратно привязал лодку к покосившемуся деревянному причалу. Веревка скрипнула под его сильными пальцами. Прохладный ветер коснулся моей кожи, и я невольно обхватил себя руками, разглядывая темно-зеленую стену леса перед нами. Внутри разливалось странное, почти забытое чувство — умиротворение. Каждый вдох наполнял легкие свежестью, каждый удар сердца отдавался в висках приятной пульсацией. Я позволил себе роскошь — просто наслаждаться моментом, впитывая его всеми чувствами. — Итан, — голос Джима прозвучал неожиданно близко. Его ладонь, тяжелая и теплая, легла на мое плечо. В глазах альфы читалось беспокойство, смешанное с решимостью. — Послушай меня сейчас спокойно, не перебивай. Я замер, ощущая, как напрягаются мышцы под его прикосновением. Что-то в его тоне заставило меня внутренне подобраться. — Мне хочется тебя защитить. Да, ты очень милый! К тому же омега! Но ещё ты мой… Пронзительный вой сирены разорвал воздух, словно острый нож. Адреналин выстрелил в кровь, и я отпрыгнул от Джима с молниеносной скоростью, которую вырабатывают годы тренировок. Пистолет оказался в моей руке раньше, чем я успел осознать движение. Холодный металл дарил иллюзию контроля над ситуацией, которая стремительно выходила из-под контроля. Омега. Он сказал это слово. Мой самый тщательно охраняемый секрет, моя ложь, моя защита — все рухнуло от одного слова. Горькая усмешка исказила мои губы. Наивно было полагать, что я смогу вечно скрывать свою природу. Особенно от того, кто, как оказалось, знал меня дольше, чем я думал. — И давно ты знаешь? — мой голос звучал хрипло, будто принадлежал не мне. — Давно, — просто ответил Джим, не отводя взгляда. Я качнул головой, чувствуя, как кусочки мозаики складываются в голове. Конечно. Если он жил со мной в одной деревне, то, разумеется, знал правду. Какой же я идиот. — И что теперь? Расскажешь отцу своему о том, что я обманщик? — я прищурился, пальцы крепче сжали рукоять пистолета. Металл нагрелся от моей ладони, став почти продолжением руки. — Нет, — Джим поджал губы, делая осторожный шаг в мою сторону. Его глаза потемнели от эмоций. — Ты мой брат, Итан, я не могу так поступить. — То, что мы наёмники ещё не повод называть меня братом, — я закатил глаза, чувствуя, как сирена вибрирует в моей грудной клетке. — Надо идти, слышишь же, что сирена разрывается. — Итан, ты мой кровный брат! — взорвался Джим, его голос перекрыл даже вой тревоги. — Всё, что ты знал ранее о своей семье — враньё! Его слова ударили меня, словно физический удар. Кровный брат? Новая ложь? Или правда, которая хуже любой лжи? — Я не верю ни тебе, ни Нельсону, ни себе, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Перестань! Нам надо возвращаться! Джим преодолел разделяющее нас расстояние в два широких шага. Его руки сомкнулись на моих плечах с такой силой, что я почувствовал, как кости скрипят под его пальцами. Он встряхнул меня, и в его глазах отразился холодный свет фонаря, превращая их в два серебряных диска. Я среагировал инстинктивно — дуло пистолета с глухим стуком уперлось в его бок. Курок поддался под моим пальцем, пройдя половину пути. Я оскалился, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, смешанной со страхом. — Еще сильнее сожмешь — и я выстрелю, — прошипел я, глядя прямо в его глаза. — Не проверяй меня. Свободной рукой я сформировал кулак и со всей накопившейся злостью ударил альфу в живот. Воздух вышел из его легких с болезненным хрипом, хватка на моих плечах ослабла. Не теряя ни секунды, я развернул пистолет и обрушил рукоять на его спину. Джим рухнул на колени, а я оттолкнул его, развернулся и бросился прочь. Звуки выстрелов, доносящиеся со стороны штаба, заставили меня ускориться. Адреналин гнал меня вперед, сердце колотилось о ребра, словно пыталось вырваться наружу. — Спроси у Сэма! Он подтвердит, что я не вру! — крик Джима догнал меня, заставив на мгновение замедлиться. Сэм? Мой дядя Сэм? Сомнение, словно ядовитый плющ, начало оплетать мои мысли. Я обернулся, увидев Джима, все еще стоящего на коленях. Его лицо, искаженное болью, выглядело странно уязвимым в тусклом свете. Тряхнув головой, я отбросил колебания и сорвался на полный бег. Мне нужно было вернуться к Мейсону. Даже если он обнаружил мое отсутствие, я был уверен — он прикроет меня. Эта уверенность была иррациональной, но абсолютной, как восход солнца.