ceasefire

Джисон ко всему подходит с логической точки зрения, с практичностью. Он любит задачи, у которых есть только одно решение. Ему по душе сливаться с толпой, а не выставлять себя напоказ. Минхо же, наоборот, идеалист. Он сражается за каждую свою мечту и не позволяет втиснуть себя в рамки социально приемлемого. Он другой, совсем не похож на Джисона. Но на удивление, они всё-таки сошлись. Минхо его лучший друг уже много лет. Единственный, кому Джисон доверяет без всяких раздумий. Минхо — вторая половинка Джисона, вторая частица его бьющегося сердца, константа в его жизни. Даже когда Минхо поступает в колледж, до которого ехать час и сорок семь минут (Джисон знает точное расстояние), это не меняет ровным счётом ничего. Минхо всегда будет вплетён в само его существование, точно так же, как привязан к нему Джисон. Правда, есть одно «но». Нечто на расстоянии вытянутой руки, и одновременно недостижимое: Минхо влюблён в Джисона, а Джисон любит его в ответ. Но каждый раз, когда Минхо пытается преодолеть между ними стену, Джисон его отталкивает. Ведь все отношения рано или поздно рассыпаются в прах, а потерять лучшего друга Джисон не может. Он не может потерять Минхо.

. . .

— Ханни! В ту же секунду, как он слышит голос Минхо, Джисон уже готовится к удару, и не зря: внезапным объятием его отталкивает на пару шагов назад и выбивает воздух из лёгких. — Привет, — он пытается по-человечески поздороваться и отодвинуть друга от себя, но Минхо недовольно мычит и прижимается сильнее. — Ладно, ладно, продолжаем обниматься. — Ты такой тёплый, — Джисону так хочется его поправить, сказать, что тёплый здесь Минхо, что именно от него обдаёт жаром. Минхо — как солнце — дарит свет и тепло, вдыхает в него жизнь. — Долго добирался? — Не дольше обычного, — Минхо отпускает его из объятий, но берёт за руку и кладет голову ему на плечо. Игнорировать неистово трепещущее в груди сердце не получается, как бы Джисон ни старался. — Итак, ты позвонил и сказал приехать. Какие планы? — Вообще, я просто соскучился и хотел встретиться, — признаёт Минхо, не поднимая головы с его плеча, даже когда они начинают идти. — Мы так давно не виделись. — Буквально с прошлых выходных, — смеётся Джисон. — Ну ты как ребёнок. Проголодался? — Хм, — Минхо поднимает голову, но не отстраняется. Они двигаются почти как одно целое. — А ты угощаешь? — Это твой кампус. (Джисон в итоге всё равно платит за ужин). Он вынужден признать, что многое из того, чем они вдвоём занимаются, очень похоже на свидания. Их дружба вся соткана из моментов, как этот: они смотрят фильм в уличном кинотеатре, сидя в старенькой тачке Минхо. Динамик выплёвывает саундтрек, а Минхо прижимается к нему сбоку. Представить их дружбу другой просто невозможно. Всё это стало уже таким родным, а Джисон чертовски боится перемен.

. . .

Больше, чем рыскать по пыльным барахолкам и выискивать пластинки с музыкой, которую его сверстники сочли бы неприлично устаревшей, Джисон любит делать это с Минхо. С Минхо вообще всё лучше. Он оживляет каждый миг и закрашивает яркими цветами пробелы, которые сам Джисон заполнить не может. Например, как сейчас, когда они бредут по какому-то секонд-хэнду, и Минхо на мгновение исчезает, но в следующую секунду игриво зовёт за собой: — Джисонни? Джисон поднимает голову и тут же заходится смехом, едва не роняя из рук стакан с боба чаем. Освещенный витриной магазина, Минхо стоит в позе потасканной рок-звезды: на кончике носа — узкие солнцезащитные очки красного цвета, а поверх футболки наброшен жилет подозрительного вида лохматости. — Ты меня когда-нибудь в могилу сведёшь, — хохочет Джисон, подходя ближе. — Как я выгляжу? — снятые с Минхо очки он надевает на себя. — Сногшибательно. Когда Минхо толкает Джисона в кресло с предложением устроить для него показ мод, брошенное в шутку «в могилу» уже не кажется смешным. Поначалу ничего не предвещает беды. Минхо кружится в бижутерии и в дурацких нарядах, пару рубашек из которых Джисон даже прикупил бы. Но вдруг он ускользает за занавеску примерочной, бросая напоследок лукавый и слегка неуверенный взгляд. Джисон совсем не удивляется тому, что спустя какое-то время Минхо подзывает его к себе, и без раздумий отодвигает шторку, заходя внутрь. Он думает, что другу, наверное, нужно с чем-то помочь, а оказывается, что помощь нужна Джисону. На Минхо — хорошенькая бежевая юбка из замши до середины бедра. Он выглядит так чудесно, что у Джисона перехватывает дух и коленки подгибаются. Руки сами ложатся ему на талию, туда, где в пояс юбки заправлена футболка. Когда их взгляды встречаются, по глазам Минхо — широким, ласковым и немного беспокойным — Джисон понимает: всё это не было частью его внезапного модного показа. Минхо и правда искренне хочет знать, как он выглядит в глазах Джисона. А Джисон его любит. Так сильно, что дышать порой нечем. Поэтому он тянется к Минхо и целует в губы. Быстро и нежно, не с пошлой страстью, а с желанием, которое умещает в себе годы и годы любви и заботы. Когда они отстраняются друг от друга, на лице Минхо играет та самая улыбка, которая всегда предназначена одному только Джисону. Минхо пробегается пальцами по его челюсти и, кажется, вот-вот ещё раз поцелует. Но этого не происходит. — Я так понимаю, юбка тебе нравится? Мне нравишься ты. — Тебе очень идёт, — честно отвечает Джисон, проводя руками по покрытым замшей бёдрам. Минхо всё же целует его, слегка касается губ своими, и тут же выталкивает из примерочной. У Джисона всего минута на то, чтобы отдышаться, и Минхо уже выходит в зал: юбка и шёлковая рубашка переброшены через локоть. — Джисонни, идёшь? Словно он не знает, что Джисон последует за ним куда угодно.

. . .

Минхо старше, и поэтому Джисон порой забывает о том, что он тоже нервничает, что и ему нужна поддержка и защита. Плохие дни у Минхо случаются редко, но происходят всегда болезненно. В такие дни кое-что помогает: тишина, кошки, засмотренные до дыр дорамы, Джисон. Поэтому, как только Чанбин, лучший друг и сосед Минхо в колледже, пишет, что с ним что-то не так, Джисон моментально подрывается с места и собирает вещи. К кампусу Минхо он мчится на высокой скорости, захватив с собой его любимые снеки и сменную одежду на случай, если в эту субботу останется с ним на ночь (а он останется). Больше всего на свете Джисон ненавидит видеть Минхо таким крошечным и уязвимым. Он самый яркий, самый заметный из всех, кого Джисон знает, пускай и выше ростом всего ничего. Его глаза всегда горят ярче солнца, но когда наступает плохой день, свернувшегося калачиком Минхо с трудом разглядишь под одеялом. У Джисона сердце сжимается. В такие дни Минхо почти не разговаривает. Не проронив ни слова, он смотрит, как Джисон раздевается до футболки и боксеров. Только когда они лежат лицом к лицу под уютным теплом пледа, Минхо шёпотом выдыхает его имя. Джисон позволяет Минхо делать с собой всё, что ему нужно. Прижимается близко-близко, переплетая ноги, целует в ответ, медленно, но отчаянно, давая Минхо напиться физической близостью. Пускай Джисону и жизни не хватит, чтобы полностью его понять, одно он знает точно: в такие моменты Минхо нужно побыть одному, но разделить тишину с кем-то ещё. Минхо совсем не похож на Джисона. Если ему самому нравится быть наедине с музыкой, то Минхо помогает физический контакт. Даже когда мир вокруг рушится, ему нужен комфорт от близости. Джисон для него — ниточка, соединяющая с реальностью, живое напоминание о ней. Он возвращает Минхо к жизни поцелуями и объятиями, вытирает каждую слезинку, бормочет слова утешения и поддержки, когда голос Минхо срывается от его собственных мыслей. — Джисонни, — шепчет Минхо в какой-то момент: сколько времени проходит с его приезда, часы или минуты, Джисон не знает. Глаза у Минхо влажные, но всё ещё такие же сияющие, и Джисона накрывает. Захлёстывает выворачивающей наизнанку любовью. Он почти произносит это вслух. Почти. Но прячет «я люблю тебя» в очередной поцелуй.

. . .

Родители Джисона души в Минхо не чают. Стоит лишь упомянуть его имя в разговоре, как у них загораются глаза, и на Джисона льётся поток вопросов о том, как Минхо поживает, и скоро ли он приедет в гости. А делиться Джисон не умеет. Даже с родителями. Особенно когда это касается Минхо. Эта его ревность, желание того, чтобы внимание друга было сосредоточено на нём и только на нём, Минхо бесконечно забавляют. Во время очередного семейного ужина родители засыпают Минхо расспросами, на что тот смеётся и улыбается, но время от времени посылает Джисону многозначительные взгляды: не хмурься, мол. К счастью, Минхо не говорит ни слова, пока они вместе убираются после ужина. Минхо моет посуду, а Джисон вытирает её полотенцем. Но по тому, как тот искоса на него поглядывает и едва заметно ухмыляется, Джисон понимает, что Минхо хочется подразниться. А от каждого столкновения плечами, от каждого прикосновения, щёки Джисона всё больше наливаются постыдно-алым. Когда с домашними делами покончено, они возвращаются в комнату Джисона, и Минхо, к удивлению, оставляет шутки на потом. В надежде отсрочить неизбежное, Джисон пытается его отвлечь: — Там на твоей полке одежда, — он кивает в сторону шкафа, будто бы Минхо не знает наизусть каждый миллиметр его комнаты. Сидя на краю кровати в ожидании Минхо, Джисон ставит в колонках что-то мягко-акустическое. Осторожно прикрывая за собой дверь, Минхо не торопится подойти, и смотрит на Джисона с другой стороны комнаты потемневшим взглядом. Хотя у него здесь много своих вещей, Минхо выбирает не их. В старой джисоновой футболке с логотипом какой-то группы и растянутым с годами горлом он кажется таким хрупким и лёгким, что Джисона ведёт. — Привет, — шепчет Минхо, усаживаясь к нему на колени. — Привет, — бормочет Джисон в ответ, опуская руки ему на талию привычным жестом. — Хорошо выглядишь. Джисон понимает, что в невозмутимом ответном «я знаю» прячется благодарность. — Спасибо, — Минхо добавляет чуть мягче, чуть смущённее. — Всегда пожалуйста. Минхо, что странно, всё ещё не подшучивает над его ревностью. Вместо этого он берёт его лицо в ладони и пробегается большими пальцами по скулам. Готовясь к поцелую, Джисон закрывает глаза и тонет в том, как Минхо касается его губ: тепло и осторожно. Думая о том, как это всё началось — как они только начали целоваться — Джисон вспоминает выпускной год Минхо. В тот вечер они кружили по окрестностям и вокруг разговора о расстоянии, которое было неизбежно из-за отъезда Минхо в колледж. Но поговорить было нужно. Глаза Минхо в тот день были тусклыми и печальными, а Джисону ком в горле не давал ничего сказать. И тогда он сделал первое, что пришло в голову: обнял Минхо, а после — поцеловал. Это было странно, но одновременно как будто бы уже знакомо. Так, разлука и учёба не смогли разрушить их отношения. Потому что Минхо и Джисон — это что-то большее, чем расстояние между колледжами. Минхо-и-Джисон — это частички одного целого. Спустя месяцы они вернулись туда, откуда начали. Углубляя поцелуй, Минхо издает тихий горловой звук, а собственное удовольствие Джисон выражает, впивая пальцы в чужую талию. В страстных, жадных поцелуях Минхо между прерывистыми вдохами читается его желание взять, взять, взять. И Джисон отдаёт. Минхо не смог бы забрать себе больше, когда ему и так принадлежит вся его душа, всё его сердце. — Ты… — когда воздуха перестает хватать, Минхо прислоняется к его лбу своим, обвивая руками его шею. — Без тебя я со всем этим не справлюсь. Во «всём этом» кроется сразу тысяча вещей, и Джисон понимает каждую из них. Поэтому он целует Минхо ещё раз, едва касаясь губами, и выдыхает в ответ: — Я знаю. И этого должно быть достаточно.

. . .

Джисон любит зиму, Минхо больше осень по душе. А вот летнюю жару и слякоть весны они ненавидят вместе. Поэтому, когда становится прохладнее, им обоим дышится легче. минхо ты где : < я уже замерз : ≪ джисон ну ты как ребёнок 10 минут минхо сам такой! давай скорее!! Когда Джисон и Минхо были помладше, они отыскали укромное место в пятнадцати минутах езды от города — спрятанный от чужих глаз за кустами и деревьями пруд. Этот кусочек природы, в отдалении от дорог и других атрибутов цивилизации, был идеальным местом, где можно было отдохнуть от суеты, укрыться летом от жары и даже поплавать, а в январе покататься на коньках на собственном маленьком катке, когда лёд становился достаточно крепким. (Не то чтобы Джисон хорошо катался, но щенячьи глаза Минхо заставляли его делать и не такие вещи). Джисон кутается в поношенное пальто, натягивает вязаную шапку, шарф и перчатки (всё это — шуточные подарки от Минхо, которые он теперь носит совсем не в шутку) и берёт коньки. Он направляется к пруду, но останавливается возле деревьев, немного поодаль: на льду уже виднеется знакомый силуэт. Минхо, очевидно, решил не дожидаться Джисона, и уже вовсю выводит пируэты на замёрзшей глади. В сумеречном свете он сияет ярче, чем лёд под его коньками. Минхо совсем не чемпион мира по фигурному катанию, но Джисон не может быть объективен, совершенно точно, потому что по его скромному мнению никого совершеннее на свете нет. — Эй! Джисон даёт о себе знать, выходя из тени. Все попытки притвориться обиженным терпят крах, когда Минхо, замечая его, машет и широко улыбается. — Ты начал без меня? — Тебя сто лет ждать! — Минхо подъезжает к нему, стараясь обогнуть участок льда рядом с зарослями камыша. — Дай мне секунду, — смеётся Джисон и садится на бревно, которое Минхо заранее очистил от снега. Он надевает коньки и ставит свои ботинки рядом с чужими. К краю пруда он подходит вразвалку, а когда выходит на лёд — берёт Минхо за руку. На замёрзшем пруду он чувствует себя оленёнком, который только учится стоять, и, судя по хихиканью Минхо, выглядит точно так же. Джисон хочет возмутиться, но с первым же движением вперёд спотыкается и приземляется на задницу под громкий хохот. — Ой, да заткнись, — ворчит он, наблюдая снизу-вверх, как Минхо вытирает слезы от смеха. — Ты же знаешь, что я в этом плох. — Очевидно, — Минхо протягивает руку и помогает ему встать. — Держись за меня, я не дам тебе упасть. Не проходит и минуты, как Джисон снова падает. — Я тебя ненавижу, — бубнит он, пока Минхо сгибается пополам от хохота. — Ужасно тебя ненавижу. — Всё ты врёшь, — неразборчиво отвечает Минхо через смех. Конечно же Джисон врёт. — Давай, помоги мне встать, — он протягивает обе руки к Минхо. На этот раз у Джисона получается уже лучше, и он даже проезжает короткие отрезки самостоятельно. Он сосредоточенно смотрит на свои ноги, а не вокруг, поэтому не замечает, что начинает идти снег, пока не слышит восторженное: — Джисон, посмотри. Джисон замечает снегопад, но на самом деле смотрит совсем не на это. Всё его внимание приковано к тому, кто стоит всего в метре от него, к тому, чьи глаза широко раскрыты в изумлении, а на лице — по-детски восхищённая улыбка. Джисон с беспомощным желанием смотрит на Минхо, который поднимает руки в перчатках, пока на них оседают и тают снежинки. Стоя под снегом, он выглядит красивее, чем когда-либо. И поэтому Джисон подъезжает ближе, обнимает Минхо, который этому ничуть не удивляется, и целует. Поцелуй полон желания — эмоционального и физического — и они оба это понимают. Джисон хочет Минхо во всех смыслах, говорит об этом вслух, и чувствует, как тот дрожит в его объятиях. Домой они едут в разных машинах, потому что добирались порознь, и хотя поездка эта мучительна, она даёт Джисону время подумать. Обдумать каждое слово, когда-либо сказанное им Минхо, каждую минуту, проведённую вместе. Но к тому времени, как они приезжают домой, желание Джисона никуда не пропадает. Впервые в жизни Джисон разрешает себе жить в моменте и не жалеть о возможных последствиях. Не жалеть о том, как они целуются у входной двери, ещё даже не заходя в пустой дом (родители Минхо уехали к родственникам). Не жалеть о том, как Минхо смотрит на него с трепетным желанием, когда Джисон толкает его на кровать и говорит о том, какой он красивый, какой он замечательный. А позже, когда Джисон растягивает его пальцами, заставляя вжаться в матрас, он почти готов признаться. Когда пылающий всем телом Минхо стоит на коленях и обхватывает его член своими чудесными губами, ему с трудом удаётся сдержаться. Джисон не может сказать это вслух, но те самые слова всё равно парят между ними, когда они лежат в обнимку после, а сердце Джисона места себе не находит. — Я тебя люблю, — шепчет Минхо с раскрасневшимися щеками и опухшими от бесчисленных поцелуев губами. — Боже, я тебя так люблю. Смысл сказанного до них обоих доходит только спустя несколько мгновений. Лицо Минхо теряет весь свой цвет: — Джисон, я... Но Джисон не настолько жесток. И хотя всё внутри кричит о том, что нужно признаться в ответ или тут же сбежать, он просто притягивает Минхо к себе и кладет подбородок ему на макушку, чтобы не видеть лица. Несмотря на то, что Минхо измотан, Джисон только спустя несколько часов чувствует, как он расслабляется и засыпает. Сам Джисон тратит это время на то, чтобы понять, что натворил и как позволил развалиться всему, что было между ними. Когда Минхо просыпается, Джисона уже нет рядом.

. . .

минхо да что блять с тобой не так как ты можешь со мной так поступать? я знаю что ты боишься отношений и всегда уважал твой выбор но сейчас? я не думал что ты просто сбежишь видимо я ошибался джисон давай лично поговорим. минхо с меня хватит я больше так не могу поздравляю хан джисон ты меня потерял джисон минхо, пожалуйста. минхо?

. . .

Он не видит Минхо до весны. До этого они никогда не были порознь так долго, и все естество Джисона от этого в ожогах и ссадинах. Написать или дозвониться не получается: Минхо везде его блокирует. Однажды после занятий Джисон даже приезжает к общежитию друга, но на пороге с ледяным выражением лица его разворачивает Чанбин. Собственноручно зарываясь под землю и в своих страданиях, Джисон каждый день пишет Минхо. Рассказывает о том и об этом, иногда о своих чувствах, а иногда о том, что ел на ужин и какое домашнее задание ему осталось сделать. С каждым новым «не доставлено» в груди всё сводит — от нехватки кислорода и сожалений. Во всём этом только его вина. Обижаться на Минхо не за что, да он и не стал бы искать причины. Джисон испортил всё сам. Это он сделал Минхо больно, и уже не знает, сможет ли когда-то всё исправить.

. . .

Минхо появляется на крыльце Джисона одним вечером, обнимая себя рукавами тёмно-синего свитера. Джисон, как вкопанный, останавливается на подъездной дорожке. Сердце подскакивает к горлу. Рядом с другом ему никогда прежде не было так неловко. Но сейчас, подходя ближе, Джисон ощущает себя в мгновении от панической атаки. Минхо не смотрит на него, пока он не оказывается совсем рядом, а когда всё же поднимает взгляд, Джисон понимает: ему очень больно. По глазам Минхо всегда было легко прочесть его настроение. — Давай прогуляемся, — говорит Минхо. — Твои родители на нас смотрят. Наверняка так и есть, поэтому Джисон кивает и покорно двигается следом. В старом детском парке, заброшенном уже несколько лет, но всё еще популярном у ребятишек, Минхо опускается на скамейку, жестом указывая сесть и Джисону, когда тот неуверенно мнётся с ноги на ногу. Никто из них не произносит ни слова. На кончике языка вертится «мне жаль», и «прости, пожалуйста», и «я так тебя люблю», но что сказать, он не знает. Начинает Минхо, и каждое его слово царапается гвоздём по классной доске. — Каждый раз, когда ты ко мне прикасаешься или смотришь на меня так, я всё понимаю. Я вижу, что ты меня любишь. Это ясно как божий день. Но каждый раз, когда ты ничего с этим не делаешь, от моего бестолкового сердца откалывается кусок, — Минхо ладонью трёт лоб. — И вот ты своего добился. Тебе наконец удалось его окончательно разбить. Джисон открывает рот, но его резко обрывают: — Ты никогда не будешь уверен в себе на сто процентов. Так просто не бывает. Но разве это значит, что нужно отказываться от своих чувств? — Минхо проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть накопившуюся усталость. — Мне нравится ясность в отношениях, Джисон, а ты сбиваешь с толку. Мы постоянно целуемся и ведём себя как влюблённые. Мы и есть влюблённые. Но я уже не понимаю, кто я, и это чертовски больно. Наверное, мазохист, потому что меня всё равно к тебе тянет, хотя сейчас мне даже смотреть на тебя тяжело. — Минхо, я… — Джисон в бессилии трясет головой из стороны в сторону. Едва выходит связать между собой даже пару слов, а нужные не находятся совсем. — Ты… Мы соулмейты, Минхо. Мне без тебя невыносимо. Я настолько к тебе привязался, что боялся потерять, если мы станем чем-то большим. — Но мы всегда были чем-то большим! — в уголках кошачьих глаз напротив поблёскивают слёзы, его собственные тоже начинает щипать. — Мы никогда не были просто друзьями. Не говори, что боишься разрушить нашу дружбу, это полнейшая чушь. Если продолжишь в том же духе, то потеряешь меня навсегда. То, что я написал — правда. Так продолжаться больше не может. — Прости за то, что я сделал, — шепчет Джисон. — Я был мудаком, извини меня. Я правда не могу… Я без тебя жить не могу. Ты мне нужен. — Тогда докажи, — Минхо резко поднимает на него взгляд. — Скажи, что любишь меня, и хочешь быть со мной. По-настоящему. — Я тебя люблю, — тут же вырывается в ответ, а руки сами тянутся вперёд. Минхо заключает его в объятия, хаотично цепляется за него, словно боится снова потерять, если отпустит. — Я люблю тебя, люблю тебя, люблю, — повторяет Джисон. Когда Минхо его целует, во рту остаётся солёный привкус слёз. — Никогда так больше не делай, — бормочет Минхо в поцелуй и до боли сжимает пальцы на его плечах. — Мне было тяжело, и тебе тоже. Джисон прижимает Минхо крепче: — Обещаю. — Это всё, что мне было нужно, понимаешь? — Минхо гладит его по щеке и смотрит с нежностью. — Просто быть с тобой. Любить и быть любимым. Джисон кивает и ещё раз касается губ Минхо своими: — Тебе больше никогда не нужно будет беспокоиться о том, любят ли тебя в ответ. — Я знаю, — улыбается Минхо. — Но мне нужно было это услышать. (Джисон не устаёт ему об этом говорить. Днём — громко, и шёпотом в ночи. Он не догадывался раньше, насколько это было нужно не только Минхо, но и ему самому. Теперь, когда он позволил своим чувствам открыться, пути назад нет. Улыбка Минхо опьяняет, и Джисон сделает всё возможное, чтобы она никогда не погасла).