Неизбежно оказавшиеся

Офелия лежала на больничной кровати, безвольно положив руки на мягкую поверхность. Находиться без сознания сейчас было преимуществом — никто не будет доставать тупыми вопросами и непрошенной заботой. Всё тело отвратительно болело, разговаривать не хотелось, есть — тоже. Мёрфи много спала. Рёбра ныли оглушающей болью, но девушка уже привыкла к этому. Она не знала, сколько находится в больнице, знала только, что достаточно долго, так как цветы в её палате неоднократно менялись. Она открывала глаза только когда никого из её знакомых в помещении не было. Разговаривать ужасно не хотелось. Офелия наверняка знала, что сейчас с ней будут сюсюкаться, кормить с ложечки и заваливать горами мягких игрушек. Безусловно, что-то в ней изменилось. Настроение день ото дня было только хуже, медсёстры вылетали из палаты как громом поражённые. Им строго настрого запретили говорить, что девушка жива кому-либо. Шериф Галпин заходил ежедневно, остальные —ежечасно. Кто-то просто приходил на пару минут посидеть рядом с постелью пострадавшей девушки, кто-то — чтобы почти круглосуточно дежурить рядом и первым узнать, что она очнулась. Однако всему этому не суждено было сбыться. Шериф Галпин всегда славился своей внимательностью, и случайно заметил, как девушка приоткрыла правый глаз, когда он разговаривал с врачом. Тогда-то Офелия и сдала себя с потрохами. В больницу напихались репортёры, полицейские и одноклассники. У Мёрфи было отвратительное настроение, поэтому в палату к ней никого не пускали. Ей было противно, но она не понимала, отчего. То ли она не проявила свои способности в стрессовой ситуации, то ли дала себя практически застрелить. Да и боль в теле никуда не девалась. Позвоночник её чудом остался цел, но вот рёбра сильно пострадали. Так прошла ещё неделя. Офелия зачитывалась Кингом, Харрисом и Карризи. Всё-таки триллеры и детективы — её стихия, в этом не было сомнений. Круги под глазами увеличивались, наушники изнашивались. Теперь девушка пускала к себе только крёстного, который не хотел выезжать из города, пока Мёрфи не выпишут. Бабушка девушки куда-то пропала. После того инцидента в лесу её никто так и не видел. Спустя ещё несколько дней Офелия разрешила зайти и Йоко. А потом и всем остальным друзьям. От них она узнала, что было после её падения. Ничего необычного: кровь, больница, реанимация. Уэнсдей пришла далеко не сразу. То было трудно объяснить, но девушка обдумывала, как преподнести информацию, которая должна шокировать Офелию. На дворе стоял ноябрь, когда Уэнсдей Аддамс наконец стояла напротив светло-зелёной больничной двери, занося руку, чтобы постучать. Она вошла, услышав достаточно громкое «Зайдите!». По оценке Уэнс Офелия изрядно похудела: щёки впали, руки истощились. Она вроде хорошо ела, но такую реакцию организма трудно объяснить. Они не стали трепаться о самочувствии Фелли, но сразу перешли к делу. Уэнсдей в лоб сказала, что Хайда нашли и он сейчас за решёткой. Офелия потребовала от неё рассказать, кто на самом деле был монстром: — Пока ты в больнице, я не могу тебе сказать. — Что?! С хера ли ты не можешь? Я разве не заслуживаю знать? Что там такого страшного, что я не должна это услышать?! — тут же взорвалась Офелия, но Уэнсдей и бровью не повела, сидя на неудобном стуле подле кровати больной. Сама же Офелия подорвалась на своей постели, порывисто сев. От этого у девушки опять заныли рёбра, но она осталась в таком положении, оголтело глядя на подругу, — Кто Хайд? — опасно вкрадчиво произнесла Мёрфи. — Ксавьер, — прямо и без утайки сказала Уэнсдей. Офелия рухнула обратно на кровать. Все мысли в голове тотчас спутались. Виновность Торпа никак не вязалась с тем, как он себя вёл и каковы были его поступки. Мёрфи не хватило сил спросить о доказательствах, а Уэнсдей и не нужно было — она с торжеством детектива, поймавшего маньяка, который выпотрошил половину города, рассказала о том, что нашла в его «мастерской». Офелия слушала в пол уха, параллельно с эти придумывая план побега из больницы.