Минуты уединения

      Они сидели в автобусе. Вдвоём. Операторы, выключив всю аппаратуру, кроме небольшого черного экрана, транслирующего испытание Влада, отправились на перерыв. И Джебисашвили расценила это как предательство.       Лина чувствовала себя загнанной в клетку. Это было неправильно. Неправильно было то, как близко они находились, как соприкасались их колени от малейшего движения, как громко звучало под ухом дыхание Ангелины, когда на экране замолкал Череватый. Но пересесть не позволяла неловкость. Или совесть. Кто знает.       Ангелины всегда было слишком много. Слишком много места занимало её фото в белом конверте рядом с собственным фото Джебисашвили. Слишком часто она мелькала перед глазами в перерывах между съемками. И чересчур резко кидалась двусмысленными фразочками, заставляя трепетать внутри призрачную надежду. Лина явно свернула куда-то не туда, когда первый раз позволила женщине перейти от подбадривающего похлопывания по плечу к настойчивому поглаживанию шеи.       Секунды превращались в минуты, а те намеревались перерасти в часы тупого безмолвия.       Ангелина снимает куртку, и Лина слышит, как звенят камни на её запястье. Вся обвешанная оберегами, массивными кольцами да талисманами с ног до головы. Создаётся впечатление, что действительно верит во всю эту колдовскую чушь. Внимание особенно привлекают переливающиеся голубым минералы с бирюзовыми вкраплениями. Ну что за чудо природы. — Это аквамарин? — Спрашивает Лина, чтобы разрядить обстановку, поглядывая исподтишка на браслет на изящной руке. — Все верно, деточка, — Ангелина улыбается, поймав внимательный взгляд блестящих глаз, — Ты ведь торгуешь такими же побрякушками, значит и о свойствах осведомлена. — Осведомлена. Он ложь распознать помогает и интуицию раскрывает, — Не хватало только раскрыть все карты о самовнушении. Хотя Ангелина и так читает ее, как открытую книгу, чего греха таить. Лине хочется блеснуть знаниями. Почему-то именно перед Изосимовой ей особенно важно выглядеть умной девочкой. Очевидно, рассчитывает на одобрение. Эй, Джебисашвили, у тебя были проблемы с мамочкой?       Ангелина не отвечает, только удовлетворительно хмыкает и затихает. Череватый на экране начинает трындеть про порчи и проклятия. Раздражает. А ещё почему-то возбуждает. Череватый или Изосимова?       В автобусе, вообще-то не шибко жарко, так что поводов оголяться особо нет. Но Лине хочется последовать примеру и стянуть душащую верхнюю одежду. — Как думаешь, чья победа в итоге будет? — В этот раз разговор затевает Ангелина. — Моя и ничья больше.       Лине нравится наблюдать за сменой эмоций на лице ведьмы в те моменты, когда она проявляет дерзость. Вроде такая пай-девочка, а всё равно порой выпендриться хочет. Череватый ей такого с рук не спускает, проклинает, на чём свет стоит. Но с Изосимовой всё иначе. Перед ней совсем иной страх скребёт в сердце.       Когда рука Ангелины с тем самым браслетом касается колена Лины, девушке кажется, что она задремала и видит какой-то эротично-психоделический сон. Того гляди сам Толик в истинном обличии, как Самара Морган из экрана полезет. Но ничего такого не происходит. Рука Ангелины ползет выше по бедру, и Лина чувствует ее тепло даже сквозь плотную ткань брюк. У самой-то руки холодные, как айсберг посреди Атлантики. Влад с экрана смотрит исподлобья, сверлит взглядом так, будто все видит и понимает. Почти смеётся, адские сущности из него так и лезут наружу. А вот Лине не смешно. Она плавится под жаркими прикосновениями, тает, как сосулька под апрельским солнцем. Мысленно она готова умереть вот прямо сейчас.       Юркие пальцы с черным маникюром под стать обладательнице беспрепятственно расстёгивают пуговицу, дёргают вниз молнию на ширинке. Они обе одеты, но Лина чувствует себя обнаженной, открытой, как оголенный провод, готовая шибануть Ангелину во все двести двадцать, чтоб не повадно было куда попало совать свои до ужаса сексуальные руки. Когда прикосновения перемещаются под резинку белья, она готова взвыть. Но вместо того чтобы оттолкнуть, раздвигает ноги шире и сползает ниже по креслу, предоставляя полную свободу действий.       Указательным пальцем Ангелина мягко обводит клитор, а безымянным и средним аккуратно приникает внутрь. Лине безумно стыдно за то, что она такая влажная и открытая перед другой взрослой женщиной, будто им двоим по шестнадцать и Ангелина напоила ее дешёвым вином, купленным по палёному паспорту. По-детски. Глупо и неловко. Слишком спонтанно и безумно даже для Лины Джебисашвили.       Больше всего Лина боится повернуться и взглянуть на Изосимову. Она улыбается? Почему не слышно ее привычного клишированного ведьминского смеха? Лине кажется, что Ангелина затеяла это все со скуки. Нужно закрыть глаза и не смотреть, не поддаваться на ее игры.       Её отвлекает раздающийся из колонок и привычно пробирающий до костей шепот. Она всё-таки, аккуратно щурясь, поглядывает на размывающееся перед глазами лицо чернокнижника. Он все бормочет и бормочет, а потом вдруг замолкает и смотрит точно в камеру. Под его пристальным взглядом у Лины по спине бегут мурашки и холодеет в груди. — Он знает, что я здесь с тобой делаю, милочка, — Голос Ангелины звучит настолько неожиданно, что Лина дёргается, а пальцы глубже проникают внутрь нее, вырывая из горла внезапный низкий стон, — И он хочет присоединиться.       Эта фраза становится спусковым крючком. Лина запрокидывает голову, ударяясь затылком о мягкое кресло и тихо стонет, сжимая зубы до судорог в скулах. Её бедра подрагивают, мышцы влагалища сокращаются, она пытается вобрать в себя больше Ангелины, хочет принять ее целиком, слиться с ней, раствориться в ней.       Не зная, куда деть себя от двух ненасытных взглядов и пожирающего изнутри чувства стыда и неловкости, Лина прячет лицо в изгибе шеи Изосимовой, утопая в терпкой смеси запахов ладана и её черных, как смоль или крылья несущей смерть птицы волос. Лина скулит у нее где-то под ухом, губами пробует на вкус кожу под подбородком, заставляя уже Ангелину трепетать в предвкушении.       Движения пальцев ускоряются, пошлые звуки от проникновения и шелестящее тяжёлое дыхание эхом разносятся по салону. Тот факт, что сюда в любой момент может вернуться кто-нибудь из съёмочной группы добавляет перчинку во все происходящее.       У Изосимовой не по-женски сильные руки. Они никогда не дрожат, Лина подметила это еще во время просмотра первого выпуска. Сама то она нервничала так, что думала инфаркт схватит. А та словно годами копила в себе жизненную силу и опыт, чтобы потом всё это разом выплеснуть на ничего не подозревающую пигалицу Джебисашвили.       Лина под ней откровенно течёт. Пальцы на ногах поджимаются в экстазе. Болью в груди отдаёт осознание, что она явно не первая, с кем подобное проворачивает Изосимова. Ангелина не давит, мягко оглаживает изнутри, добавляя уже потихоньку третий палец, и тягуче-медленно ласкает снаружи. Перстень слегка царапает нежную кожу половых губ. Лина уже совсем съехала к низу, она практически лежит на сиденье, благо нащупала сбоку рычажок и додумалась откинуть спинку. Слишком хорошо.       На экране Влад уже начинает конкретно чудить, вызывает своих шальных бесов и распугивает гостей. Только те на этот раз что-то больно скептично настроенные попались. Была бы Лина сейчас немного в ином положении, посмеялась бы.       Когда Влад общается с дьявольщиной, невольно прижимает пальцы к губам. Каждый раз глядя на это, Лина думает, что это какой-то очень грязный приём привлечения популярности. Потому что пальцы, зараза, красивые и узловатые. И будь сейчас они на месте Ангелининых, а лучше б вместе с ними, Лина бы точно сошла с ума.       Девушка невольно облизывается, и очередной стон вырывается из её горла, когда Ангелина толкается слишком резко. — Не отвлекай парня от задания. С мысли беса сбиваешь.       Перечить такой женщине, как Ангелина себе дороже. Поэтому Лина делает всё, чтобы выкинуть из головы навязчивый образ ласкающих её в четыре руки экстрасенсов.       Когда подступает оргазм, Лина дёргается и сжимает бёдра, с силой стискивая руку Ангелины, застрявшую меж них. Девушку бьёт мелкая дрожь, пальцы до побеления костяшек впиваются в подлокотник кресла. Приятная пульсация снизу распространяется по позвоночнику лёгким холодком. А между ног пылает адское пламя. Этот контраст доводит окончательно и хриплые, низкие стоны заполняют салон автобуса.       Изосимова, выдернувшая свою руку из жаркого плена, выглядит донельзя довольной, вот-вот замурчит и начнёт тепереться о ноги голодной кошкой. От её взгляда Лине хочется спрятаться, исчезнуть прямо сейчас от осознания того, что они только что натворили. Что она натворила. Она кончила от рук своей соперницы, разглядывая на экране довольную рожу Череватого. Хуже, казалось, быть не могло.       Но нет, могло.       Они едут на кладбище. Все вместе. Втроем, сидя в тесном автобусе, прижимаясь каждый друг к другу непозволительно близко. Лина, зажатая между ними двумя, буквально чувствует витающую воздухе неловкость. Влад украдкой оглаживает её колено, когда замечает, что на них никто не смотрит. То же самое делает и Ангелина. — У Толи глаза везде, — Шепчет Череватый на ухо, опаляя кожу горячим влажным дыханием, слегка оцарапав щеку щетиной.       Ангелина стягивает с запястья тот самый злополучный браслет из аквамарина и, сжав в кулаке, осторожно протягивает Лине, будто бы опасаясь, что кто-то лишний заметит этот маленький подарок. — На нём моя энергетика, — Напоминает ей ведьма, как будто это не что-то очевидное. Ну уж больно похоже на насмешку звучат её слова. — Раскрывай интуицию, девонька.       Лине определённо конец.