Полный Джингл Белс

      — Уэнсдей… — вкрадчивый шепот доносится из ниоткуда.       Уэнсдей не сразу осознает, что лежит вовсе не на удобной кровати. По ощущениям — земля. Холодная, отвратительно грязная и мокрая. Аддамс резко открывает глаза. В голове вмиг возникает множество навязчивых вопросов, однако они по щелчку пальцев испаряются, стоит ей снова услышать:       — Уэнсдей.       Она невольно покрывается мурашками от хриплого тембра и, пачкая руки в грязи, бегло поднимается на ноги.       Лес. Ее окружает большое количество старых деревьев с безобразно извилистыми, иссохшими ветвями. Под ногами прошлогодняя, пожухлая листва. Перед глазами — серый, непроглядный туман, который заботливо объял окрестности.       Тревожное предчувствие, образовавшееся на душе, подталкивает Уэнсдей убраться отсюда или убежать без оглядки. Происходящее сродни качественному хоррору, в конце которого герою придется столкнуться лицом к лицу со вселенским злом. Но Аддамс никогда не считала себя «добром».       Неожиданно небо пронзает яркая молния, затем с небольшой паузой разносится раскатистый гром, из-за чего Уэнсдей еле вздрагивает.       — Помнишь меня? — громко задает вопрос незнакомец, привлекая к себе внимание.       Аддамс, не моргая, смотрит на мужской силуэт, находящийся в нескольких метрах от нее.       — Кто ты? — смело подает голос она.       В ответ гнетущее молчание.       Пронизывающий до костей порывистый ветер беспокойно колышет одинокие ветки, треплет и без того спутанные волосы Уэнсдей. Погода со скоростью геометрической прогрессии портится: тучи сгущаются. Создается впечатление, что мастер меняет устаревшие декорации в одном масштабном спектакле, где Аддамс старательно отыгрывает роль жертвы. Первые крупные капли дождя моментально впитываются в ее одежду. С каждой секундой потоки воды увеличиваются, отчего тонкая ткань начинает неприятно липнуть к телу. Однако Уэнсдей абсолютно плевать, ее интересует только он.       Ненастье полностью закрывает обзор на человека впереди. Но девушка буквально чувствует его пронзительный, недобрый взгляд на себе, который, словно тысячи иголок, покалывает кожу, подчиняет ее волю, не позволяя отвести глаз.       — Ты так любила меня представлять, — грустно отзывается. — А я так желал тебе понравиться.       Смутно знакомый баритон набатом звучит в голове Уэнсдей. Она без раздумий делает шаг к мужчине. И если любой другой изгой поступил бы в точности наоборот, то Аддамс ситуация уж очень интриговала.       Скажите, насколько легко заманить любопытного глупца в смертельные сети? Достаточно ли одной зацепки, чтобы он с энтузиазмом пошел навстречу неизвестности?       — Колокола из серебра нам говорят: прочь суета, — собеседник принимается петь до боли знакомую рождественскую песню. — Весть Рождества всех нас спасла: стар или млад, силен иль слаб… Динь-дон, динь-дон.       Уэнсдей недоверчиво хмурится, обвивает плечи обеими руками, но не смеет отходить назад. Воспоминания из нерадостного прошлого молниеносно проносятся в мыслях.       — Динь-дон, — тихо проговаривает она.       Сердце бешено колотится в груди, дыхание непроизвольно учащается. Аддамс помнит до мельчайших деталей, что последует дальше. Потому что…       — Это полный Джингл Белс…       Фигура напротив резво сгибается пополам. Болезненное, гортанное рычание разносится на весь лес. Уэнсдей морщится, сжимает кулаки до побеления костяшек и с искренним сожалением наблюдает.       Перед ней не оборотень, нет, это нечто более ужасное. Это воплощение всех ее кошмарных фантазий в реальность…       Он срывается с места, быстро приближается к Аддамс и протягивает когтистую лапу к ее лицу. Животный страх сковывает ее движения. Как бы она ни старалась, совершенно не выходит пошевелить конечностями. Он полностью завладел ею, добился своего.       Зовут его — Звон, а остальное потом…       Звон осторожно задевает кончиком ногтя свисающую со лба прядь волос и заботливо заправляет за ухо оцепеневшей Уэнсдей. С маниакальным интересом следит за ее красноречивой реакцией. Аддамс, мягко говоря, относится к нему с пренебрежением, брезгает.       Он ласково обхватывает ее челюсть, криво ухмыляется и мгновенно вонзает когти свободной руки в живот Уэнсдей, глядя своими зелеными глазами прямиком в ее — черные. И в его она не находит ни капли жалости, лишь единственную откровенную ненависть.       — Бьет и стелется вокруг праздничный и светлый звук! По холмам и по долинам сказку он свою раскинул, — Звон сокращает между ними дистанцию до минимума и произносит прямиком в окровавленные губы девушки. — Динь-дон, динь-дон…       Глубокий вдох. Аддамс испуганно подрывается с постели и судорожно осматривается вокруг. Сердце лихорадочно бьется о грудную клетку, так и норовя выпрыгнуть наружу. Складывается ощущение, что легкие сдавило тисками: дышать удается с неимоверным трудом. Но внезапная мысль, что случившееся — сон, постепенно успокаивает взволнованную Уэнсдей.       Распахнув дверь настежь, в комнату заходит весьма веселая Энид с большими пакетами в руках. А за ней несется не менее довольный Вещь с новым маникюром.       — Проснись и пой, — радостно проговаривает она, но останавливается, когда замечает перекошенное лицо подруги. — Что-то случилось?       — Вы случились, — раздраженно бросает Аддамс и заныривает с головой под одеяло.       Синклер пожимает плечами, подходит к столу и ставит на пол возле него покупки. Она, если честно, уже привыкла к недружелюбию со стороны соседки. Ранее действительно становилось довольно обидно, но Энид оправдывала грубое поведение Уэнсдей тем, что та никогда не имела настоящих друзей.       Впрочем, сейчас никто и ничто не испоганит ее замечательное настроение. Вскоре наступит Рождество — удивительный праздник, который привыкли отмечать все нормисы. А с недавних пор и Синклер — ярая поклонница мигающих гирлянд и обильно украшенных разноцветными игрушками елок.       Энид с энтузиазмом извлекает из пакетов все рождественские принадлежности, среди которых оказывается миниатюрная складная ель. Да, она безусловно отлично подготовилась.       Синклер вдруг замирает, чего-то не хватает для полноценной картины. Девушка зарывается пятерней в короткие волосы и сосредоточенно думает. Нужный ответ вертится на языке.       Вещь принимает решение помочь и настойчиво тарабанит по крышке ноутбука, намекая Энид о недостающей частичке пазла. Точно! Как она могла забыть про музыку? Это же одна из самых важных составляющих празднества!       — Сейчас поищу, — роняет Синклер и склоняется над компьютером. — Со словами или без?       Уэнсдей неумышленно вслушивается в их разговор.       — У них столько различных песен! — восторженно восклицает Энид. — Я не могу выбрать одну.       Синклер однозначно не типаж Аддамс. Во-первых, она чересчур энергичная, скорее всего подобная черта свойственна всем оборотням. А во-вторых, Энид своими щенячьими — в прямом смысле — глазами вынуждает Уэнсдей поступаться железными принципами. Не в ее стиле идти на уступки.       Синклер в то время тыкает кнопкой мыши на первую попавшуюся мелодию и возвращается к занятию, плавно виляя бедрами.       — Чудесная песня!       Аддамс совершенно не согласна. Потому что это тот самый мотив, который исполнял Звон. Она нервно сотрясается, слезает с кровати и спешно направляется к соседке. Уэнсдей не собирается размениваться любезностями и просить, чтобы та выключила или еще лучше — оставила ее в одиночестве. Она подходит к столу и нагло захлопывает ноутбук…       Яркая вспышка. Аддамс выгибается, запрокидывает голову, и ее будто затягивает в водоворот стремительно сменяющихся событий. Знакомый мрачный лес. Истошный, пропитанный горестным отчаянием вопль. Протоптанная узкая тропинка до неопрятной мастерской Ксавьера. Обшарпанные стены, увешанные многочисленными графическими рисунками, на которых изображена она. И много крови…       «Смесь из цинизма и безысходности — то, что ломает человека при определенных обстоятельствах в один щелчок. Но знаешь в чем основная прелесть? При лучшем развитии эта смесь дает ему мотивацию двигаться дальше».       Уэнсдей содрогается всем телом и медленно приходит в себя, едва сумев устоять на ногах после изрядной эмоциональной встряски. Нижняя губа предательски дрожит, голова кружится, а внутри от представшей сцены все сжимается в комок, холодеет.       — Черт, — ругается подруга и подхватывает Аддамс под локоть. — Видение? — аккуратно интересуется она и встревоженно разглядывает состояние Уэнсдей.       — Это странно… — все, что получается ей вымолвить.       — Если нужно помочь, то я с тобой. Так ведь поступают настоящие…       — Нет, — она строго обрывает речь Синклер и отстраняется на расстояние вытянутой руки. — Занимайся своими делами.       «Мне надо найти Ксавьера. Мне срочно надо его найти и выяснить, что за чертовщина здесь творится», — мелькает в голове Аддамс.       И она немедля воплощает план в действие: обувает удобные кроссовки и надевает сверху на пижаму бампер, а после вылетает из спальни на поиски понравившегося па… Нет! Ксавьер для нее исключительно близкий знакомый. А его активное участие в злосчастной истории длиною в пару лет вызывает все больше «Какого черта ты тут забыл?».

***

      Проблема Уэнсдей состоит не в полезном даре, который ей даровали предки. Проблема в его чрезмерно жутком содержании.       Тягостные мысли съедают ее изнутри, словно мерзкие черви сладкое, сочное яблоко. В сознании появляются альтернативные бредовые теории. А на плечи давит тяжкая ноша в виде пережитого…       Не зря говорят, что детская фантазия богата на удивительные ассоциации. Зачастую она вырисовывает лишь радужные, позитивные картинки. Однако, крошечный процент на негативный исход нельзя списывать со счетов.       Несложно догадаться, кому досталась золотая жила. В случае Аддамс воображение сработало по неправильной в общепринятых рамках схеме. Если бы она заранее знала, что оно повлечет за собой серьезные последствия, то не стала бы ступать на скользкую дорожку — загадывать заветное желание.       В детстве Уэнсдей испытывала равнодушие к нормисам, к их дурацким традициям, вредным привычкам и будничным бессмысленным разговорам. Временами ее раздражали до невозможности притворные, слащавые улыбки, за которыми прятались поистине плохие намерения. Подобно красивой конфетке с гадкой начинкой.       Улыбка Аддамс же изначально не сулила ничего хорошего. Она смахивала на зловещий оскал хищного зверя перед прыжком на беззащитную добычу. Точно такими являлись иллюзии в голове Уэнсдей — пугающими до предсмертной икоты.       Что насчет Рождества? Оно существенно отличалось, ибо сумело зацепить чарующей атмосферой безразличную на первый взгляд девушку. Раньше Аддамс бы беззастенчиво соврала, если бы сказала, что ей противен данный праздник. Она находила его забавным, захватывающим, невероятным… Да и могла с удовольствием охарактеризовать другими эпитетами, которые бы никогда не осмелилась произнести вслух. Потому что это — неправильно. Уэнсдей в тайне от родных лелеяла мечту о совместном торжестве.       Однако везде найдется тот, кто омрачит первоначальные сладкие иллюзии пагубным влиянием. Порой даже сильнейшие из нас сталкиваются с издевательскими насмешками касательно собственных предпочтений. А они, так или иначе, могут повлиять на будущее восприятие мира.       У Аддамс была любимая рождественская мелодия, которую негромко напевала каждый раз, когда посчастливилось остаться наедине с самой собой. Она сравнивала ее с волшебством, чем-то запредельным. Тем, что было неподвластно ей.       Однажды Мортиша случайно услышала, чем именно увлекается дочь. Никто не поддержал рвение Уэнсдей чтить обычаи нормисов, которые годами безгранично презирали изгоев. И ей дали дельный совет — не вмешиваться в это, если она не хочет перенять на себя клеймо «неудачницы» или стать семейным разочарованием.       Некогда обожаемая музыка уже не приносила ожидаемого удовлетворения. Воображение Аддамс создавало безупречные ужасающие ассоциации, несовместимые с реальным смыслом Рождества. Таким образом появился Звон — призрачный друг, безжалостный защитник с длинными когтями, наточенными клыками и обгоревшей кожей. Некрасивая оболочка совсем не имела для Уэнсдей значения, главное — сущность. Он обитал в ее глубине мыслей, был уродливой неизменной частью ее. И иногда Аддамс казалось, что разговаривать с собой — абсурдно. Но беседы с вымышленным монстром успокаивали, даровали долгожданное умиротворение.       Сперва Уэнсдей называла его «Он», но затем придумала символичное имя. Звон появлялся на пороге комнаты, когда колокола в часовой башне отбивали ровно двенадцать ночи. Обычно он попросту молчал и глядел черными бездонными глазами на Аддамс, изредка оживленно жестикулировал. Все реакции воображаемого приятеля зависели от настроения Уэнсдей. Ей с ним было неимоверно комфортно.       И как-то она непредумышленно сказала, что желает, чтобы Звон всегда был с ней. Но чем взрослее становилась Аддамс, тем реже он приходил, пока вовсе бесследно не исчез.

***

      Уэнсдей робко, словно воришка, осматривает окрестности Невермора и, не заметив недоброжелательных свидетелей, в ускоренном темпе минует главный корпус. Перебирает ногами, лишь бы очутиться вдали от учеников, учителей и спокойствия…       Вскоре Аддамс доходит до нужного места. Ее вновь окружает лес. Лес, в котором Уэнсдей распрощалась с жизнью. Во сне.       Аддамс ежится: утренняя прохлада проникает под слой легкой одежды. Но если она намерена отыскать ответы, не время раскисать и поддаваться неконтролируемой панике. Уэнсдей совершает шаг, сопровождаемый неприятным хрустом листьев под обувью. Отпирает дверь и несмело переступает порог мастерской.       Аддамс нащупывает рубильник и тотчас включает свет. Странное видение проецируется наяву, отчего она настырно продвигается вглубь помещения. Стены в самом деле увешанные различными рисунками. Уэнсдей с прищуром рассматривает их, надеясь углядеть любую зацепку, и взор ненароком застывает на ее портрете: Аддамс сидит на балконе и играет на виолончели. Она торопливо приближается к холсту и вдумчиво проводит подушечками пальцев по изображению, стирая едва засохшую краску.       — Что ты здесь делаешь?       Уэнсдей требуется немало усилий, чтобы подавить боязливый вскрик. Она сжимает кулаки, нарочно впивается ногтями в нежную кожу ладоней и поворачивается к Ксавьеру, нацепив на лицо милую улыбку.       — У меня тот же вопрос, — Аддамс скептически выгибает бровь и кивает головой в сторону картины.       — Никогда не знаешь, когда к тебе придет муза, — Торп краешками губ усмехается и протягивает руку вперед. — Смотри.       Уэнсдей знала, какой силой владеет Ксавьер, однако даже не предполагала, что он умеет так. Картина оживает, и нарисованная версия Аддамс начинает играть мелодичную… Сердце Уэнсдей падает в пятки. Она впервые сочла жест парня увлекательным и в некой степени романтичным, но магия момента разрушается в мгновение ока, стоит ей услышать рождественский мотив.       Аддамс выпрямляется по стойке «смирно» и терпеливо ждет окончания представления. Позволяет себе мельком посмотреть на Ксавьера, на что он ободряюще улыбается. Уэнсдей выдавливает из себя неискреннюю ухмылку и незаметно отступает назад.       — Не понравилось? — обрывает ее планы он. — А я так желал тебе понравиться, Уэнсдей, — язвительно хмыкает.       Секунда, две, три… Осознание действительности наваливается на ее мозг непосильным грузом. Аддамс дергается и суетливо ищет взглядом вблизи что-нибудь увесистое.       — Разве так встречают старого друга? — продолжает свою речь Торп. — Я терпеливо ждал наш любимый праздник. Даже выучил глупую коляду, представляешь?       — Ксавьер, ты не в себе, — пытается сгладить острые углы Уэнсдей, от чего Звон заливисто смеется и указывает пальцем на чистый холст.       — У него не получилось. Твой горячо любимый Ксавьер не смог удержать силу. Она вышла из-под контроля и освободила меня. Кто-то скажет, что удачное стечение обстоятельств, а я скажу, что твое заветное желание наконец воплотилось в жизнь, так почему ты мне не рада?! — интересуется Звон.       — Потому что ты — худшее, что могла сотворить моя фантазия, — признание неосознанно слетает с уст и отзывается эхом от стен комнаты.       Лицо Ксавьера искажается гневной гримасой. Аддамс сглатывает вязкую слюну и все ближе продвигается к выходу. Еще чуть-чуть…       — Смесь из цинизма и безысходности — то, что ломает человека при определенных обстоятельствах в один щелчок. Но знаешь в чем основная прелесть? При лучшем развитии эта смесь дает ему мотивацию двигаться дальше, — злобно ухмыляется Звон, упиваясь своим превосходством, и оборачивается к изображению Уэнсдей. — Моей мотивацией стала ненависть к тебе за то, что ты меня бросила…       Одиночество в темных закутках души Уэнсдей подвигло Звона пойти на крайние меры. Он жил в бесконечной сумеречной мгле. Представляете, каково это, когда тебя забывают, отдаляются и возвращаются к нормальной жизни? А ты сидишь, и единственное, что можешь — считать минуты до встречи. Однако колокола привычно не отбивают двенадцать, и она не зовет, не нуждается в твоем присутствии.       Аддамс бесшумно покидает пределы мастерской и срывается на быстрый бег. В висках болезненно пульсирует, кровь стынет в жилах, но она не останавливается на передышку ни на миг. Нельзя.       Происходящее походит на гребаный ужастик. И в этот раз нет ни единого варианта, как выбраться из лабиринта и спастись от кровожадного убийцы. Если в прошлом Звон являлся щитом, нерушимой крепостью от нелестного мнения окружающих, то сейчас превратился в искусного палача.       Уэнсдей спотыкается о корень дерева. Падает на землю.       Ее грудная клетка тяжело вздымается, глаза застилает пелена непрошенных, жалких слез. Однако Аддамс упорно встает на ноги и снова мчится в неизвестном направлении. Внутри наивно таится крошечная надежда на благоприятный финал, хотя вторая часть ее «я» трезво понимает, что неизбежность настигнет в любом случае.       Силы на исходе, во рту невыносимо сухо, в ушах звенит. Уэнсдей замедляет ход и опять нелепо путается, но теперь теряя сознание.

***

      — Уэнсдей… — вкрадчивый шепот доносится из ниоткуда.       Она нехотя продирает глаза и с усилием опирается локтями о грязную поверхность земли. Та же обстановка, что во сне. То же местонахождение. Зато в этот раз Уэнсдей знает, какой ей уготован конец, но даже по ту сторону она не станет бояться своих желаний.