безопасно

      Совместные поездки с классом никогда не предвещают ничего хорошего. Для кого-то это, может, прекрасная возможность провести побольше времени с друзьями, как следует отдохнуть и повеселиться, но для кого-то — лишний повод для тревоги, беспокойства и бессонницы, потому что в голове снова и снова будет крутиться мысль «а что, если это повторится снова?».       Трудно отдохнуть, когда ты всегда ждëшь нападения, когда твоë ощущение безопасности держится на честном слове.       И когда у тебя уже был незабываемый опыт похищения злодеями прямо из-под носа учителей. А сейчас даже их нет — никого, кто мог бы помочь и, в случае чего, защитить.       Вообще-то, стыдно полагаться на старших, когда ты всего через год сам будешь одним из «про». Да и переживать, когда все остальные веселятся и в первую же очередь по приезде в лагерь несутся к ближайшему озеру, тоже стыдно.       Благо, в этом классе нет никого, способного читать мысли, иначе было бы в крайней степени неловко.       Сразу же хочется забить себе дальнюю комнату и никого туда не пускать, чтобы провести эти дурацкие две недели в гордом одиночестве и не слушать ничей храп по ночам, но все спальни сплошь четырёхместные, так что надежда на одиночество разрушается ещë у порога.       Может, помолиться кому-нибудь из богов, чтобы все ребята уместились в другие комнаты, а эта осталась незаселённой? План, конечно, уже на грани отчаяния, но на войне все средства хороши.       Голова после долгой поездки в душном автобусе среди шумных подростков гудит до безобразия сильно, так что Бакуго, едва прикрыв за собой дверь пока не забитой одноклассниками комнаты, тут же падает на кровать лицом вниз, шумно выдыхая.       Стук в дверь нарушает приятную тишину, заставляя недобро покоситься на посетителя и тут же замереть.       — Не знал, что ты тоже будешь тут, Каччан, — Деку улыбается дружелюбно, словно это не он разрушил последнюю надежду Кацуки на умиротворение, но тут же виновато отводит взгляд. — Остальные комнаты заняты, эта последняя, так что, видимо, мы теперь соседи.       Едва сдержав в себе порыв кинуть в Изуку чем-нибудь тяжëлым, Бакуго лишь недовольно фыркает, отворачиваясь к стене.       — Будешь мешать мне спать — я тебя во сне подушкой задушу.       — Я буду паинькой, — Мидория тут же поднимает ладони в защитном жесте, пускай и зная, что Кацуки этого не увидит. — Ты меня даже не заметишь, Каччан.       Придурок. Вроде становится взрослее, сильнее, местами даже умнее, но давать отпор до сих пор не умеет.       Как он живëт вообще, такой мягкосердечный и неконфликтный?       Деку, если так посмотреть, в самом деле лучший сосед, который только может быть, но Бакуго передëргивает от одной лишь мысли о том, что им придëтся жить в одной комнате на протяжении целых двух недель.       И тактика «если я буду это игнорировать, то оно уйдëт» с Изуку, к сожалению, не работает. Никуда он отсюда не денется, хоть игнорируй его, хоть нет.       Мидория ведëт себя напрягающе тихо — настолько, что в какой-то момент начинает казаться, будто его и нет тут вовсе. Развернувшись к нему лицом, Кацуки тут же ловит на себе восторженный взгляд.       — Чë ты лыбишься?       — Ничего, — Деку этому вопросу улыбается лишь шире, демонстрируя морщинки удовольствия вокруг глаз. — Просто я рад тому, что мы с тобой живëм в одной комнате.       Бакуго недовольно фыркает, всем своим видом показывая, что мнение Изуку нисколько не разделяет.       И мысленно при этом скачет от «рад» до «чертовски не рад» и наоборот.       Ребята из класса 1-А не умеют вести себя тихо. Даже будучи уставшими после долгой поездки по самому пеклу они умудряются носиться по всему лагерю и кричать, смеяться, как дети малые, словно это не им всего через год придëтся прийти на замену нынешним профессиональным героям и каждый день рисковать своими жизнями.       — Бакубро! — дверь в комнату, открытая чуть ли не с ноги, ручкой врезается в стену, оставляя на ней маленькую вмятину. Изуку, сидящий на соседней кровати, даже томик манги роняет от испуга.       — Кто-то сдох? — практически хладнокровно интересуется Кацуки, даже не поворачиваясь лицом к однокласснику.       — Что? — Киришима, не понявший суть вопроса, испуганно округляет глаза. — Никто не сдох.       — Тогда хули ты орëшь как резаный? — хладнокровный тон мгновенно превращается в рык, и Эйджиро лишь чудом избегает участи быть насмерть забитым подушкой. — Чë тебе надо?       — Мы тебя потеряли, — Киришима, привыкший к грубости со стороны друга, лишь улыбается. — Иида устраивал общий сбор, когда мы приехали, а тебя на нëм не было, вот мы и пошли тебя искать.       — Позвонить не судьба было? Или написать хотя бы? — Бакуго наконец отворачивается от стены, но лишь для того, чтобы одарить Эйджиро недовольным взглядом. — Здесь я. Никуда не денусь. Теперь можно мне немного полежать в тишине? Вы меня уже успели заебать.       Киришима улыбается только шире, кивая.       Он тоже раздражает своим добродушием и порой даже по-детски излишней беспечностью. И Кацуки каждый раз задаëтся вопросом о том, почему к нему липнут именно такие люди — слишком хорошие, слишком добрые, слишком искренние. Им бы пристать к кому-нибудь соответствующему, но нет. Почему-то таким людям необходимо отыскать самого гадкого человека в своëм окружении и пристать к нему, прицепиться как магнитом, напрочь игнорируя все отрицательные качества своего нового объекта привязанности.       С такими людьми общаться сложно. Вовсе не из-за них, нет: их умение сходиться абсолютно со всеми распространяется даже на личностей абсолютно нелюдимых, поэтому не подружиться с ними попросту невозможно. И это проблема. Они излишне эмпатичны, они видят тебя насквозь и, как бы ты свои настоящие чувства ни скрывал, всë равно прочитают, что у тебя на душе.       Поэтому от таких людей нужно держаться подальше, чтобы они не дай бог не раскрыли твои страшные тайны и не прицепились ещë сильнее, руководствуясь своим идиотским синдромом спасателя.       — Каччан?       Надо же, лëгок на помине.       — Чего тебе?       За спиной раздаëтся тихий шорох: Мидория откладывает мангу, садится на кровати, подогнув под себя ноги, и, кажется хмурится.       Да, точно. Бакуго этого не видит, но спиной чувствует: Деку хмурится по-детски серьëзно, вперив взгляд в чужой затылок, и тихо сопит, словно пытаясь набраться уверенности.       — Каччан, что происходит? — уверенности набраться, видимо, так и не получилось — голос всë равно дрожит едва слышно. Кацуки вздыхает.       — Конкретизируй.       — Я же вижу, что что-то не так. У тебя что-то случилось? Тебя что-то беспокоит? Хочешь поговорить об этом?       Это даже звучит смешно. Нет, не сам факт его отчаянной заботы обо всëм живом — то, как Изуку тараторит, словно боясь не успеть выложить все свои вопросы до того момента, как его заткнут.       Кацуки почему-то едва сдерживает улыбку.       — Ничего не случилось, меня ничего не беспокоит, я не хочу говорить об этом. Я заебался и хочу отдохнуть в тишине, можно? — выходит чуточку грубее, чем хотелось, и Бакуго за это даже практически стыдно, но подобные мысли он отбрасывает куда подальше. — То, что мы живëм в одной комнате, не значит, что я согласен с тобой болтать.       — Прости, — Мидория поникает мгновенно. Снова шуршит покрывалом своей кровати и ярким томиком манги. — Но если вдруг ты захочешь поговорить…       — То ты всегда рядом, да-да, я знаю, заткнись. Не захочу.       Деку замолкает окончательно. Он привыкший — это дело ясное, но холодность, кажется, ранит его ещë сильнее, чем грубость и агрессия.       Но привычная ярость начала сходить на нет по мере взросления и осознания, что так к людям относиться нельзя, если они того не заслужили; а более тëплые чувства проявлять Кацуки попросту не умеет и не хочет, пускай и по отношению к тому же Мидории он стал значительно мягче, чем прежде.       Иногда даже возникает мысль о том, чтобы постараться наладить отношения, вернуть то, что он сам успешно проебал ещë многие годы назад, но Бакуго банально не хватает смелости подойти и обо всëм поговорить.       Разговоры — трудно. Извинения — невыносимо.       Кацуки вовсе не боится того, что Деку, наконец повзрослевший и научившийся стоять за себя, проигнорирует его слова и пошлëт куда подальше, поступит с ним так, как Бакуго того и заслуживает. Нет.       Он почему-то железно уверен в том, что Изуку его извинения примет и дружбу вернуть согласится. И от этого на душе лишь тяжелее становится.       Потому что Кацуки банально его не заслуживает. Никого из своего окружения не заслуживает, если быть до конца честным, но Мидорию так особенно: но тот слишком хороший, слишком добрый и искренний, всë равно рядом остаëтся, сколько его ни посылай, сколько ему ни груби и сколько его ни бей.       За окном слышится смех девчонок, из раздумий возвращающий в реальность и заставляющий вспомнить, что они сюда, вообще-то, всем классом приехали и что провести всë это время в тишине и спокойствии не выйдет, как бы ни хотелось.       — А ты-то чего тут торчишь, а не с остальными? — Бакуго внезапно даже для самого себя первым подаëт голос, при этом, впрочем, оставаясь лежать к Деку спиной.       — Не ты один хочешь отдохнуть в тишине и одиночестве.       Кацуки беззвучно усмехается.       Странно осознавать, что присутствие Изуку его успокаивает. Не хочется, чтобы он уходил, даже если всë равно скоро вернëтся.       Почему-то Мидория, сидящий на соседней кровати и молча шелестящий страницами манги, дарит ему какое-то непонятное ощущение безопасности, словно, пока он рядом, ничего плохого произойти не может.       Бакуго мозгом понимает, что это не так, но отказаться от возможности насладиться этим чувством сполна не может.       Деку на самом деле оказывается идеальным соседом.       За весь этот день, почему-то пролетевший слишком незаметно, он практически не напоминал о своëм существовании: разве что размеренно шелестел страницами манги раз в пару минут и каждые полтора часа покидал комнату, чтобы заварить себе чай.       И ни слова в сторону Кацуки, ни единой попытки заговорить.       Бакуго за это искренне ему благодарен.       С наступлением ночи становится ещë тише и спокойнее (если игнорировать тот факт, что из соседней комнаты сперва доносятся разговоры и смех, а после — чей-то жутко громкий храп; и Кацуки готов голову на отсечение дать, что так храпит именно Киришима).       В душной комнате расслабиться достаточно, чтобы уснуть, не получается, зато теперь, когда все одноклассники уже разбрелись по своим спальным местам, открывается выход на улицу, чем Бакуго наконец решает воспользоваться.       Щелчок зажигалки разрезает красивое созвучие ночных шумов, и Кацуки даже вздрагивает — нарушать столь приятную идиллию совсем не хотелось.       Металл скамейки, расположенной за жилым домиком, приятно холодит спину; ветер заключает в объятия своих тëплых потоков, развевает сигаретный дым, унося его куда-то в сторону деревьев.       В этих ощущениях вкупе с щебетом птиц и шелесте деревьев получается раствориться, стоит только прикрыть глаза и откинуть голову на спинку сидения. Но воссоединение с природой нарушается едва слышным звуком шагов.       — Не спится?       — А тебе?       Бакуго даже глаза открывать не нужно, чтобы понять, кто именно пришëл.       Зашуршав сигаретной пачкой, он протягивает еë гостю, зная, что тот предложение не примет. И в следующую секунду с удивлением отмечает про себя, что сигарету оттуда действительно взяли.       Но без лишних слов щëлкает зажигалкой вновь, поджигая еë.       — Не знал, что ты куришь.       — Не знал, что ты тоже.       Кацуки невольно усмехается, наконец открывая глаза, чтобы посмотреть на человека, устроившегося на скамейке рядом с ним.       — Маме только не рассказывай, а то она расстроится, — Изуку, кажется, просит об этом всерьëз, и Бакуго едва сдерживает смешок.       — Ты моей тоже, а то она меня убьëт.       — Договорились, — произносит Мидория, лучезарно улыбаясь. Кацуки отводит взгляд.       Порой он ловит себя на том, что смотреть на улыбку Деку невыносимо тяжело. Не из-за того, что в ней есть какие-то изъяны, нет. Всë в точности до наоборот.       Проблема в том, что именно его улыбка заставляет что-то чувствовать, а в следующее мгновение себя за эти же чувства ненавидеть. И из-за этого иногда становится больно.       В обществе других людей молчать трудно — спустя короткий промежуток времени тишина начинает сильно давить, подначивая завести разговор о чëм угодно, только бы заполнить звенящую пустоту.       В обществе Изуку же слова совершенно не требуются. Это, наверное, суперспособность людей вроде него: с ними и разговоры, и молчание ощущаются одинаково комфортно.       С ними просто комфортно находиться рядом, думая о чëм-то своëм.       Бакуго тушит сигарету и поднимается со скамейки первым, Мидория — следом за ним. Приходится покинуть улицу, наполненную приятными ночными звуками, и вернуться в домик, наполненный храпом и разговорами одноклассников, которым всë никак не спится.       Деку молчит ровно до того момента, пока Кацуки не устраивается на кровати, натянув одеяло по самые уши.       — Спокойной ночи, Каччан.       — Ночи, Изуку, — произносит Бакуго в ответ и тут же осекается.       Привыкший называть его по имени в своей голове, Кацуки иногда забывает о том, что с самого детства обращается к нему исключительно этим дурацким прозвищем.       — Ты только что…       — Да. Заткнись и спи уже.       — …назвал меня по имени.       — Закрой рот.       Бакуго накрывается одеялом с головой и закрывает глаза, едва ли не жмурясь до звëздочек перед глазами. Всë, чтобы не видеть и не чувствовать, что Мидория улыбается абсолютно по-идиотски.       Кацуки знает, что уснуть вряд ли сможет, но тихое сопение, доносящееся с соседней кровати, его успокаивает.       Расслабляет настолько, что провалиться в сон таки получается.       Раннее утро — это лучшее время для того, чтобы побыть наедине с самим собой, разложить все свои мысли по полочкам и войти в новый день со свежей головой.       Так было прежде. Ровно до того момента, пока оставаться наедине со своими мыслями стало невыносимым испытанием. Пока полочки, на которых эти самые мысли держались, не прогнили и не развалились под тяжестью груза, устроив в мозге тотальный кавардак, который разобрать не под силу будет даже самому профессиональному специалисту.       Бакуго поднимается со своей кровати так тихо, как только может, невольно задержав взгляд на своëм соседе по комнате: тот, не изменяя самому себе, лежит в совершенно непонятной позе, пока одеяло норовит скатиться на пол, а подушка мирно покоится на тумбочке.       Годы идут, но привычка Деку спать в абсолютно невообразимых позах остаëтся неименной. Это заставляет улыбнуться.       Кацуки без лишних раздумий ловит почти упавшее одеяло и накидывает его на Изуку, после чего покидает комнату в надежде насладиться утренним кофе без лишних глаз и шума одноклассников.       Первым в столовой появляется Киришима, которого ещë можно как-то выносить по утрам — за это спасибо его сонливости и неумению быть громким сразу после пробуждения. Вслед за ним появляется Тодороки, а после — Иида, Урарака и Асуи.       Бакуго уходит прочь из столовой, намереваясь спрятаться где-нибудь подальше ото всех и пробыть там до самого вечера.       — А ну стоять!       Мысленно чертыхнувшись, Кацуки даже не пытается оторвать от воротника своей водолазки руку, вцепившуюся в него мëртвой хваткой, и лишь тяжело вздыхает.       — Мина, пусти.       — Предпочту проигнорировать твои мольбы о пощаде, — судя по всему, даже не думая отпустить Бакуго, Ашидо хмурится лишь сильнее. — И где тебя, придурка, носило?       — Я в комнате был, — произносит Кацуки тихо. — Можешь у Изуку спросить, он подтвердит.       Мидория, словно подгадав момент, выползает из домика, сонно потирая глаза, но, заметив представшую его взору картину, мгновенно выпрямляется, глядя то на Кацуки, то Мину, которая держит его за шкирку, как беспомощного котëнка.       — Ребят… у вас… всë в порядке?.. — Деку, кажется, даже дрожать начинает, очевидно, переживая за дальнейшую судьбу Ашидо. Та беззаботно улыбается.       — Всë прекрасно. Кацуки, подтверди.       — Всë отлично, — ворчливо произносит Бакуго, стараясь смотреть куда угодно, но только не на Изуку, и в конце концов его взгляд останавливается на подруге. — Мина, ну ëб твою мать, ты портишь мою репутацию озлобленного уëбка, ну отпусти уже, а.       Мидория пропускает нервный смешок, продолжая стоять как вкопанный. Кацуки тяжело вздыхает.       — Ладно, ладно, прости, что вчера пропал, больше так делать не буду, — он опускает глаза, стараясь принять как можно более виноватый вид, чтобы его наконец соизволили отпустить. Мина фыркает.       — Вот я же вижу, что тебе ни капельки не жаль, — но Бакуго из своего захвата выпускает, даже заботливо поправляет на нëм водолазку. — Всë равно у тебя от меня отвязаться не получится, даже не надейся.       — Да знаю я, знаю.       Ашидо улыбается и треплет Кацуки по волосам, превращая бардак на его голове в самый настоящий хаос. Тот с шумом втягивает носом воздух.       — В следующий раз руку по локоть откушу.       — Можешь даже не стараться, на меня твои угрозы не работают.       — Бесишь.       — И я тебя люблю.       Бакуго пропускает едва слышный смешок и, радуясь свободе, спешит вернуться в свою комнату и запереться там до тех пор, пока Мина снова не захочет над ним поиздеваться.       Деку всë ещë боится пошевелиться, судя по всему, прокручивая в голове все возможные варианты развития событий, начиная с ужасных и заканчивая невообразимо кошмарными. Кацуки, проходя мимо, хлопает его по плечу.       — Отомри уже, придурок.       Изуку вздрагивает, переводя на него всë такой же испуганно-ошеломлëнный взгляд. Бакуго тяжело вздыхает, не убирая ладонь с его плеча.       — Ну и чë ты так смотришь?       — Почему Мина…       — На правах лучшей подруги. Знает, что я ей ничего не сделаю, вот и хуебесит.       — Это хорошо, — Мидория выдыхает значительно спокойнее, даже позволяет себе улыбнуться. — Не знал, что вы дружите.       — Я тоже не знал, пока она не поставила меня перед фактом, что я теперь еë лучшая подружка, — Кацуки фыркает, но уголки его губ самую малость приподнимаются — видно, что его это тоже забавляет. — Всë, пиздуй отсюда.       Деку отрывисто кивает и уносится в сторону столовой. Бакуго, проводив его взглядом, качает головой.       Взгляд человека может многое сказать о том, что творится у него в голове. И у Кацуки по спине мурашки бегут от одного лишь воспоминания о взгляде Изуку.       Подобный испуг виден в глазах человека, который видит перед собой чудовище, способное разорвать любого, кто встанет у него на пути; подобный испуг в глазах, направленных на тебя, заставляет тебя осознать, что ты и есть самое настоящее чудовище и что от этого звания тебе не отмыться уже никогда.       Да, разумеется, Бакуго знает, что Мидория его чудовищем не считает, что он так испугался лишь потому, что не привык видеть, как с Кацуки взаимодействуют его друзья, но забыть этот взгляд всë равно уже не сможет.       Спокойствие длится ровно три с половиной серии аниме, после чего дверь в комнату с грохотом распахивается.       — Бакуго Кацуки, ты сейчас же поднимаешь свою жопу с места и идëшь со мной загорать!       Бакуго вздыхает так тяжело, словно на него только что уронили автомобиль весом в пару тонн, но послушно убирает ноутбук со своих коленей и сползает с кровати.       — Я загорать не буду, но посижу рядом с тобой в тенëчке, раз уж ты так жаждешь моей компании.       — Тебе тоже загореть хоть немного надо, а то ты бледный, как смерть!       — Это мой стиль.       — Это стиль долбоëба.       — Я так и сказал.       Ашидо тихо прыскает со смеху и тянет Кацуки за собой к выходу из домика. Тот, пускай и явно не в восторге, послушно бредëт за ней, чтобы в конце концов рухнуть на теневую сторону расстеленного на траве пледа.       — На улице жара такая, а ты в водолазке ходишь, — замечает Мина, недовольно подëргав рукав Бакуго. — Все нормальные люди раздетые, а ты укутался. Ты не заболел?       — Нет, всë нормально, — отвечает Кацуки, отнимая свою руку от подруги и одëргивая рукав. — Плюс я не хочу раздеваться, мне и так хорошо.       Ашидо щурится подозрительно, окидывая Бакуго взглядом, но решает не развивать эту тему и, надев на глаза солнцезащитные очки, разваливается на мягком пледе.       Мина — ужасно болтливая девчонка, вечно тараторящая и перескакивающая с темы на тему, когда рассказывает о чëм-то с горящими глазами. Из-за таких людей у Бакуго голова начинает болеть спустя первые две минуты с начала диалога.       Однако Ашидо — исключение. Еë интересно слушать, с ней интересно болтать даже на самые пустые темы, еë можно пустить в свою голову, не опасаясь того, что она разворотит там всë окончательно.       Кацуки об этой возможности знает, но упорно ею не пользуется, предпочитая оставлять свой внутренний бардак нетронутым.       — Ты уже полчаса на него пялишься.       Голос Мины заставляет вздрогнуть, и Кацуки кидает на неë рассерженный взгляд. Ашидо в ответ только фыркает.       — Ты собираешься поговорить с ним?       — Мне не о чем с ним разговаривать.       — Ну ты хотя бы мне-то не пизди, — Мина даже очки снимает, чтобы Бакуго мог увидеть еë серьëзный взгляд. — Тебе есть о чëм говорить с ним, Кацуки, это даже слепому идиоту видно.       — Я просто буду тебя игнорировать.       — Да на здоровье, — Ашидо отмахивается и подсаживается к другу чуть ближе, понижая тон, словно их кто-то может подслушать. — Изуку заслуживает знать, что ты чувствуешь.       — Я ничего не чувствую.       — Ну, если исключать твоë дурацкое чувство вины и твою пиздец какую очевидную влюблëнность в него…       — Я не!.. — Кацуки хочет что-то возразить, но осекается — понимает, что это абсолютно бессмысленно, что Мина в любом случае выведет его на чистую воду. — Моë чувство вины и моя «пиздец какая очевидная влюблëнность» — это только мои проблемы.       — Ты идиот.       — Даже спорить не буду.       Ашидо вздыхает и в поддерживающем жесте при обнимает Бакуго за плечи; тот, тихо хмыкнув, позволяет себе расслабиться.       — Вам две недели вместе жить. Тебе не кажется, что это хорошая возможность помириться и подружиться наконец? Ежу же понятно, что вы оба этого хотите!       Губы Кацуки расплываются в нервной улыбке, когда он чуть поворачивает голову в сторону подруги, чтобы взглянуть на неë.       — Я не тот друг, который ему нужен. Я просто снова заставлю его привязаться ко мне, а потом сделаю больно. Ему это не нужно.       — Я так хочу тебе сейчас въебать, чтобы выбить всю эту дурь из твоей башки, ты бы знал.       Бакуго, неожиданно даже для самого себя, заливается смехом, заваливаясь на спину и возводя глаза к небу. Если бы «дурь» из его башки можно было бы так просто выбить, он бы уже давным-давно пробил головой ближайшую бетонную стену — да что угодно, лишь бы мысли перестали сжирать, как назойливые мухи.       — Кацуки, я серьëзно, — Мина, которую явно выбило из колеи такое поведение друга, хмурится лишь сильнее. — Вам обоим станет легче, если вы поговорите, вот увидишь.       — Даже если и так, — Кацуки вновь садится, поднимая на Ашидо серьëзный взгляд. — Я понятия не имею, как себя с ним вести.       — Так просто будь собой.       — Легко сказать.       Из всего бесконечного количества фраз, существующих в японском языке, Бакуго больше всего ненавидит именно это чëртово «будь собой».       Быть собой по отношению к дорогому тебе человеку можно лишь тогда, когда ты являешься кем-то хорошим, ему соответствующим. Не тогда, когда твой эмоциональный диапазон начинается с агрессии и заканчивается отчаянием. Не тогда, блять, когда ты, будучи «самим собой», испортил ему столько лет жизни, а теперь совершенно не знаешь, как это всë разгребать и как исправить то, что уже исправить невозможно.       — Ему нужен ты настоящий, почему ты этого не понимаешь?       Кацуки фыркает, отводя взгляд и случайно цепляясь им за Деку. Тот носится вместе с другими гиперактивными ребятами, играя в какое-то непонятное подобие вышибал, выглядя при этом как довольный жизнью щенок — будь у него хвост, они бы непременно вилял им, как пропеллером.       — Потому что он должен ненавидеть меня, а не нуждаться во мне «настоящем».       — Ненавидишь себя только ты сам. А Мидория хвостиком за тобой бегает и смотрит на тебя глазами-сердечками.       — Всю жизнь так. Никогда этого не понимал.       — Так ты и не поймëшь, пока не позволишь ему быть рядом.       — Ты права.       — Конечно, я… Погоди, что?       Мина от удивления моргает так часто, что Бакуго даже страшно становится, но тут же расплывается в довольной улыбке.       — Ты поговоришь с ним? Серьëзно?       — Мне в любом случае придётся рано или поздно сделать это. Так что да, поговорю.       — Вот! Вот это уже поступок взрослого человека! Одобряю!       — Чтоб ты знала, я всë ещë считаю это плохой идеей, — Кацуки со вздохом поднимается с места, вылавливая Изуку взглядом. — И я всë ещë уверен, что это ни к чему хорошему не приведëт. Но я хочу хотя бы извиниться перед ним.       — Ты выглядишь так, будто на эшафот собрался.       Бакуго нервно усмехается. Для него все эти откровенные разговоры, в которых нужно душу открывать, ощущаются хуже, чем виселица. На ней ты побарахтался несколько минут и умер от удушения, а если повезëт, то скончался сразу же из-за перелома шеи. В разговорах ты сперва барахтаешься долгое время, не имея даже возможности отключиться, а после часов так пятнадцать немигающим взглядом смотришь в стену, коря себя за то, что сказал или сделал что-то не так.       — Кацуки, всë будет хорошо, слышишь? — Ашидо осторожно касается пальцами чужой подрагивающей ладони, чтобы затем сжать еë в поддерживающем жесте. — Просто скажи ему то, что давно хотел сказать.       То, что Кацуки хочет сказать Мидории, в простой разговор никак не уложится, да и словами это едва ли можно выразить. Но можно хотя бы постараться.       — А ты-то чë смотришь на меня так, будто в последний путь отправляешь? — Бакуго замечает взгляд подруги и усмехается, ответно сжимая еë ладошку в своей.       — Я за тебя переживаю.       — Всë будет хорошо.       Не будет.       Если бы Кацуки платили каждый раз, когда он слышит это чëртово «всë будет хорошо», он бы уже был мультмиллионером.       Когда ты слышишь эту фразу впервые, ты невольно веришь в неë, потому что звучит вроде как убедительно, ведь когда-нибудь всë в самом деле должно стать хорошо, так уж устроена зебра жизни.       Когда ты слышишь эту фразу в десятый раз, начинаешь что-то подозревать, сомневаться, потому что это «будет» так ни разу и не наступило.       Когда ты слышишь эту фразу в тысячный раз, ты уже даже не реагируешь. Просто знаешь, что нет, не будет. Ничего уже не будет хорошо, а все люди, которые так говорят, — лишь идиоты, лжецы или всë вместе взятое.       Но ты эту фразу за ними произносишь эхом, пытаясь убедить не то самого себя, не то других. Просто потому что дурацкая надежда, загорающаяся в сердце всего на мгновение, придаëт сил, заставляет поверить.       Каждый выдох Деку получается каким-то сиплым, словно его горло передавили чем-то; он дышит тяжело, опускаясь на деревянные ступеньки крыльца, и прикрывает глаза, стараясь хоть немного прийти в себя. Тут же вздрагивает, когда ему на колени прилетает холодная бутылка с водой, а на голову падает по-детски аляпистая панамка.       — Ты идиот, сдохнуть от теплового удара захотел?       — Я не специально! — Изуку пытается привычно воскликнуть, оправдываясь, но лëгкие тут же обжигает раскалëнным воздухом, из-за чего он начинает жутко кашлять.       — Попей сначала, а то ты реально сейчас откинешься.       Мидория отрывисто кивает и, открыв бутылку, залпом еë осушает, видимо, даже не заметив, что в него попала вода. Но, кажется, он хотя бы начинает дышать. Это уже не может не радовать.       — Спасибо, Каччан, — Деку измученно улыбается, получше натягивая на свою кудрявую голову панамку. — Я просто увлëкся… не хотел отвлекаться от игры…       — Дурак.       — И я впервые готов с тобой согласиться, — Изуку тихо смеëтся, но тут же замолкает, словно осознав, в какой ситуации он оказался.       Бакуго мало того, что не пытается его убить, так ещë и ведëт с ним непринуждённую беседу.       Словно это обычное для них дело. Словно они всю жизнь только и делают, что болтают ни о чëм.       — Ну и чего ты так смотришь?       — Ничего! — Мидория тут же отводит взгляд, встрепенувшись. Кацуки тихо вздыхает.       Это будет трудно.       — Я поговорить с тобой хотел. Есть минутка?       Деку испуганно округляет глаза, часто моргает, вновь глядя на Бакуго.       — Что-то случилось?       — Нет, просто… — Кацуки понимает, что теряется, не зная, что сказать. Просто вывалить на него это грëбаное «прости» и свалить в туман, трусливо поджав хвост? — Блять. Просто… пошли со мной. Пожалуйста.       Изуку недоумëнно хмурится, совершенно не понимая, что происходит. Мало того, что Бакуго серьёзен как никогда, так ещë и просит о чëм-то. Действительно просит, не приказывает.       — Куда идëм?       — В нашу комнату. Я хочу поговорить без лишних ушей.       Мидория невольно напрягается, словно готовясь защищаться, но всë же поднимается с места и послушно следует за Кацуки, продолжая мысленно перебирать все возможные варианты событий.       Бакуго же молчит ровно до того момента, пока не присаживается на краешек своей кровати, опустив взгляд в пол.       Деку, пускай и после секундной заминки, подходит ближе.       — Каччан, о чëм ты хотел поговорить?       — Просто выслушай меня, пожалуйста. Не перебивай, а то я и так мысли в кучу собрать не могу, — Кацуки поднимает на Изуку серьëзный взгляд и, дождавшись его кивка, судорожно выдыхает, набираясь смелости. — Я хотел… попросить прощения.       Мидория, поддавшись подкосившимся ногам, садится на кровать напротив, но, как и обещал, не перебивает.       — Пиздец, ты так на меня смотришь… — Бакуго издаëт нервный смешок и поджимает губы, стараясь вернуться к теме разговора. — Да, я прекрасно знаю, что одного ебучего «прости» будет недостаточно, чтобы загладить всю мою вину перед тобой за весь тот пиздец, что я сделал. Но я просто хочу, чтобы ты знал, что мне правда жаль. Что я правда осознал, каким уëбком я был по отношению к тебе. Я, блять, я прекрасно знаю, что я не заслужил твоë прощение, я не заслужил даже возможности просто тебе это всë высказать, но я и так слишком долго молчал. Так что… да. Прости меня за то, что было. Я — блять, клянусь — больше никогда не позволю себе так с тобой обращаться.       Кацуки на пару секунд замолкает, переводя дыхание, и старается смотреть куда угодно, но только не на Деку. Потому что знает, что не выдержит этого вида сейчас.       — Знаешь, я бы на твоëм месте мне не верил. Если честно, я бы на твоëм месте въебал мне посильнее и послал нахуй. И если ты так и сделаешь, то… чëрт, это уже совсем жалко звучит, да?       С уст вновь срывается нервный смешок. Бакуго не видит, но чувствует, как Изуку поднимается с кровати, и уже мысленно готовится к тому, что ему в самом деле сейчас отвесят как минимум пощëчину.       — Один вопрос.       У Мидории голос дрожит. Да он наверняка дрожит полностью, но пытается сохранить лицо, пытается оставаться серьëзным, пускай они с Кацуки оба знают, что это практически невозможно.       — Я слушаю.       — Мы можем стать друзьями? Снова.       — Чего? — Бакуго от удивления даже лицо вскидывает, наконец глядя на Деку. — Ты серьёзно?       — Просто ответь: да или нет.       — Блять, да? Конечно да? Я, конечно, еблан тот ещë, но я не хочу отталкивать тебя снова.       Изуку улыбается. А в следующую секунду падает в объятия Кацуки, сотрясаясь в рыданиях.       Бакуго обнимает его в ответ так бережно, как только может, и ласково гладит по спине в попытках успокоить. Мидория начинает трястись лишь сильнее.       — Ну чего ты? — произносит Кацуки тихо, не оставляя своих попыток успокоить Деку. — Эй, всë же хорошо.       — Всë хорошо, — тот отрывисто кивает, шмыгнув носом, и едва ли не давится слезами, но всë-таки старается взять себя в руки и перестать рыдать. — Прости, я просто… Я не ожидал. Я… Боже, Каччан, это правда происходит?       Бакуго в ответ лишь сильнее стискивает его в объятиях.       — Я так давно хотел этого… Спасибо. Спасибо тебе, Каччан.       — За что ты опять…       — За то, что позволил мне быть рядом. Это всë, что мне было нужно.       Кацуки чувствует, что начинает задыхаться. Нет, он не срывается в рыдания, как делает это Изуку, но ему кажется, что он вот-вот потеряет сознание.       — Я больше не допущу этой ебанутой ошибки. Больше тебя не оставлю. Прости меня.       Мидория, только-только начавший успокаиваться, вновь принимается плакать.       — Опять я… разнылся…       — Всë в порядке, Изуку, — Бакуго выдыхает и пытается улыбнуться, чтобы как-то его приободрить. — Но тебе правда лучше успокоиться, а то весь день голова болеть будет.       — Я пытаюсь… Прости…       — Не извиняйся, всë хорошо.       Деку всхлипывает и чуть отстраняется, чтобы посмотреть Кацуки в глаза, после чего улыбается абсолютно счастливо, даже несмотря на покрасневшие от слëз глаза.       — Опять я тебя до слëз довëл, — Бакуго тихо вздыхает, большим пальцем ласково проводя по щеке Изуку и стирая влажную дорожку. — Ну что, успокоился?       — Успокоился, — вновь шмыгнув носом, Мидория улыбается шире.       Кацуки невольно улыбается ему в ответ.       Когда ты ежесекундно сжираешь себя чувством вины, тебе становится трудно находиться рядом с объектом, на которого это чувство вины направлено. Вот смотришь ты на него, и от этого лишь сильнее сердце сжимается. Одного взгляда достаточно, чтобы захотеть удариться головой о ближайшую стену и попросту отключиться, лишь бы этого всего не чувствовать.       Бакуго ни с кем не чувствует себя так спокойно, как с Деку. Рядом с ним мозг почему-то отключается, позволяя отдохнуть от назойливых мыслей хотя бы какое-то время.       Рядом с ним Кацуки чувствует себя в безопасности.       Изуку ставит кружки с чаем и с кофе на тумбочку рядом с кроватью и бесцеремонно подныривает под руку Бакуго, развалившегося на кровати, таким же наглым образом устраивая голову на его плече.       — Ты опять включаешь ужастики, да?       Кацуки не отвечает и только расплывается в хитрой улыбке, за что тут же получает недовольный щипок за бок. Бакуго шикает, вздрагивая, но не говорит против и слова.       — Да не ужастики это, — ворчит он, нажимая на превью одного из видео. — Летсплей по хоррор-игре.       — Это то же самое! — Мидория возмущëнно сводит брови к переносице, засопев. Кацуки не может не улыбнуться этому зрелищу.       — Да ладно, ты что, боишься? — Бакуго улыбается чуть хитрее, получая за это очередной щипок от насупившегося Деку. — Можем посмотреть видео с котятами, если тебе настолько страшно.       — Ой, иди ты. Включай уже, что хотел.       Кацуки знает, что на каждом хоть самую малость пугающем моменте Изуку будет вздрагивать. Знает, что на особо страшных моментах тот будет тихо пищать, утыкаясь лицом в плечо сидящего рядом человека.       Также он знает, что будет рядом, чтобы Мидорию успокоить, если тот вдруг слишком уж испугается.       Деку, кажется, тоже это знает, поэтому и жмëтся к Бакуго лишь теснее, явно довольствуясь возможностью наконец быть так близко к нему.       — Ну и чего ты улыбаешься? — он хмурится, замечая довольную ухмылку Кацуки. — Неужели тебе не жалко ту девушку? Ей же голову оторвали, Каччан!       — Ну оторвали и оторвали, чë бубнить-то? — Бакуго фыркает, кидая на Мидорию взгляд. — Просто если этот мужик не перестанет тупить, то у него сдохнут все персонажи. Это забавно.       — Ты жестокий!       — Ой, будто ты не знал.       Деку фыркает будто бы обиженно и притягивает к себе кружку со своим чаем, стараясь спрятаться в ней от жестоких и пугающих моментов в игре.       Кацуки бы, может, даже сжалился над ним и выключил это прохождение, но по горящим глазам Изуку видно, что сам сюжет ему безумно интересен. Поэтому остаëтся лишь держать свою ладонь на его плече, периодически сжимая, чтобы он помнил, что сейчас не один.       Впечатлительности Мидории можно только позавидовать. Вроде ничего страшного не происходит, вроде в самой игре нет даже скримеров. Но нет, Деку умудряется испугаться слишком резкого возгласа летсплейщика, из-за чего машинально хватается за сидящего рядом Бакуго, заставляя его пролить на себя кофе.       Спасибо, что не кипяток. Спасибо, что не на ноутбук, стоящий на коленях.       — Каччан, прости! — Изуку пугается только сильнее, тут же оглядывая Кацуки на предмет ожогов. — Всë в порядке?       — Кофе-то холодный, — Бакуго отмахивается, от греха подальше убирая кружку обратно на тумбочку. — Да не смотри ты так, будто ты убил мою собаку, всë в порядке же.       — Прости…       — Изуку, — Кацуки шумно выдыхает и передаëт ноутбук в руки Мидории, чтоб тот сконцентрировался на чëм-то другом, — прекрати извиняться. Всë в порядке.       — Из…       — Ещë раз извинишься — я тебя по лбу стукну. Деку часто моргает, пытаясь понять, всерьëз ли ему угрожают, но после тихо хихикает, наконец осознав, что Бакуго в самом деле больше никогда его не тронет.       — Блять.       Кацуки опускается на корточки перед своей запрятанной в шкаф сумкой с вещами, роется в ней минуты две, после чего с тяжким вздохом достаëт из неë футболку.       — Что такое, Каччан?       — Ничего, — мотнув головой, он стягивает с себя водолазку и надевает футболку, поëжившись и кинув на своë отражение мрачный взгляд.       — Каччан, — Изуку произносит твëрдо. Убирает ноутбук в сторону и поднимается с места, подходя ближе.       Бакуго требуется собрать в кулак все свои силы, чтобы не отшатнуться от него и не сбежать.       — Водолазки у меня чистые закончились. А в футболках мне неуютно.       — Никогда такого за тобой не замечал, — Мидория хмурится недоумëнно, но останавливается на безопасном расстоянии, словно стараясь на Кацуки не давить своим присутствием. — Да и тем более, с твоим-то телом, ходить в такой закрытой одежде — преступление.       Бакуго удивлëнно выгибает бровь, и Деку издаëт неловкий смешок.       — Прости. Это как-то по-гейски прозвучало.       — Абсолютно по-гейски, — соглашается Кацуки серьëзно, скрестив руки на груди, но тут же усмехается. — Очень в твоëм стиле.       — Эй!       — Не дуйся, балда, я шучу.       — Сам ты балда!       — Ты же знаешь, что я это любя?       Изуку тушуется, коротко кивая.       — Знаю. Просто всë никак не могу привыкнуть.       — Ты привыкнешь, я ведь не перестану.       — Не перестанешь любя меня оскорблять?       — Ты ведь знаешь, что я не хочу тебя задеть, да?       — Теперь знаю, — на лице Изуку снова сияет улыбка. Та самая, из-за которой Бакуго теряется каждый чëртов раз. Та самая, которая заставляет его забыть абсолютно обо всëм.       Мидория заключает его в крепкие объятия, прижимаясь щекой к его плечу, и Кацуки не может сопротивляться. Обнимает в ответ мягко, словно пытаясь укрыть от всего мира, защитить от всех опасностей, которые могут ему угрожать.       — С тобой так классно обниматься, — едва слышно произносит Деку, потираясь носом о чужую ключицу и тихо выдыхая. — Никогда бы не подумал, что ты на самом деле мне это позволишь.       Ауч.       Глупо было полагать, что после примирения и принятия решения вновь стать друзьями подобные моменты не будут проскакивать. Бакуго знает, что Изуку его задеть не хотел ни в коем случае. Но это всë равно ранит.       Кацуки знает, что Мидория его простил. Только вот это вовсе не значит, что Бакуго простил самого себя.       — Прости! — Деку, словно услышав его мысли, даже на месте подскакивает. — Каччан, я не это имел в виду… Я…       — Всë в порядке.       — Каччан…       — На меня посмотри, — произносит Кацуки серьëзно, подцепляя пальцами подбородок Изуку и поднимает его лицо на себя. — Всë хорошо, слышишь? Я всë понимаю, тебе не нужно оправдываться.       — Ты… — Мидория снова всхлипывает. — Ты такой добрый, Каччан.       — Нихуя я не добрый, — Бакуго качает головой, выдыхая. — Просто научился ценить то, что у меня есть.       У Деку по щекам текут слëзы, но он, несмотря на это, счастливо улыбается. И Кацуки чувствует, что снова перестаëт дышать.       — Ладно, хватит соплей, — Изуку принимает серьёзный вид и стирает слëзы, — пошли дальше смотреть.       — Странно, что это сказал не я, — Бакуго издаëт тихий смешок, и позволяет Мидории утащить себя за руку в сторону кровати.       И только потом осознаëт, что буквально несколько минут лишился своей последней линии обороны в виде длинных рукавов водолазки.       Деку далеко не дурак. И это одна из причин, по которым Кацуки его боится.       Как от Изуку ни закрывайся, он своей проницательностью тебя переиграет и уничтожит, а затем сделает всë, чтобы тебе помочь, чтобы тебя спасти. А если ты вдруг впустишь его в свою душу, то он каждую твою рану обработает и заботливо заклеит пластырем.       И плевать ему будет на то, что делает он это в ущерб самому себе.       — Каччан.       Голос у Мидории твëрдый, но даже несмотря на это слышно, как он дрожит.       Бакуго отнимает свою руку от него, возвращаясь к своей привычной закрытой позе.       — Я всë равно всë видел.       — Знаю.       — Каччан, почему?       — Это не твоë дело.       — А вот нихера, — Деку фыркает недовольно и хмурится, скрещивая руки на груди, чтобы выглядеть как можно более серьëзно и даже грозно. — Ты сам позволил мне быть рядом, так что теперь ты не можешь так просто меня послать.       — Да, это я тоже знаю.       — Ты обещал не отталкивать меня.       Кацуки выдыхает, виновато отводя взгляд.       — Обещал.       — Тогда поговори со мной, — Изуку звучит почти умоляюще, когда подходит ближе, берëт руку Бакуго в свои, бережно проводя пальцами по предплечью, нарочно не задевая ни один из шрамов. — Почему?       Кацуки и сам опускает взгляд на свою руку, скользит им по ровным полосам, видным слишком хорошо, чтобы их можно было так легко спрятать.       Порезы не свежие, зажившие давно, но сделанные с явной надеждой на худший исход.       Мидория выглядит так, словно вот-вот упадëт в обморок.       — Я обязательно расскажу тебе всë, ладно? — Бакуго старается звучать мягко и осторожно касается чужой щеки пальцами, чтобы обратить на себя внимание. — Но не сейчас. Дай мне хотя бы с мыслями собраться, потому что я реально не знаю, как тебе это объяснить.       — Объясни так, как есть! Ты ведь знаешь, что я тебя выслушаю и пойму! И, может, даже чем-то смогу помочь!       — Я правда не хотел, чтобы ты узнал об этом.       — Но я узнал. Каччан, мы теперь друзья, — Деку на секунду замолкает, словно сомневаясь в своих словах, но после решительно кивает. — Пожалуйста, не закрывайся от меня.       Кацуки шумно выдыхает, отворачиваясь.       — Пошли покурим. Потом я тебе всë расскажу.       Ночь — это то самое время, когда проще всего открываться другим людям. Словно с наступлением темноты разрушаются все барьеры, мешающие тебе быть самим собой.       Жаль только, что до ночи ещë часов пять, не меньше, а сконцентрироваться на своих собственных мыслях очень трудно, когда твои одноклассники носятся по всему лагерю и шумно веселятся.       Но Бакуго старается. Он обещал.       — Давай сразу договоримся: ты не будешь меня жалеть. И — блять, зная тебя — не будешь себя винить. Уговор?       Изуку недоумëнно сводит брови к переносице, но медленно кивает, уже начиная предполагать самое худшее.       — Хорошо, Каччан.       Кацуки выдыхает, опуская взгляд, и притягивает колени к груди, пытаясь собраться с мыслями.       — Я… Пытался покончить с собой.       Мидория давится воздухом, начинает кашлять долго, тяжело, после чего поднимает на Бакуго неверящий взгляд.       — Ты…       — Да.       — Каччан… Почему?       У Деку дрожат руки, когда он цепляется пальцами за запястье Кацуки, словно стараясь удержать его рядом с собой. Бакуго перехватывает его ладонь, бережно сжимая еë в своей.       — Это долгая история.       — И я внимательно тебя слушаю. Расскажи мне всë, пожалуйста, мне правда важно это знать.       — Ну, если коротко, я сожрал себя чувством вины настолько, что в один момент у меня тотально поехала крыша, — Бакуго издаëт нервный смешок. — Я сам виноват, просто слишком сильно накрутил себя, из-за чего сам же себя возненавидел. Сначала просто причинял себе вред всеми возможными способами, потом это переросло в один большой ебучий порочный круг: я ненавидел себя за то, как отношусь к тебе, а потом срывался на тебя из-за этого же, за что потом ненавидел себя лишь сильнее. А потом просто не смог с этим справиться, пытался сбежать от этого, как конченый слабак, и у меня получилось бы, если бы мать не нашла меня в таком состоянии и не вызвала скорую.       — Каччан… То есть это всë из-за меня, да?       — Блять, нет! Нет-нет-нет! — произносит Кацуки, наверное, даже слишком резко, разворачиваясь к Изуку и хватая его за плечи. — Я в этом виноват. Я! Не ты!       — Но я ведь…       — Изуку, нет, — Бакуго часто мотает головой, глядя Мидории в глаза. — Пожалуйста, послушай. В этом нет ни грамма твоей вины, я сам портил тебе жизнь, сам из-за этого же загнался, сам из-за этого же… ты понял. Пожалуйста, не вини себя. Мы договорились. Я же, блять, знал, что ты загонишься, мне не стоило рассказывать тебе об этом. Прости меня.       — Каччан… — Деку вновь начинает дрожать, но почему-то даже не плачет — лишь притягивает Кацуки к себе, крепко его обнимая. — Как ты чувствуешь себя сейчас? Ты… всë так же…       — Нет, нет, не переживай, — Кацуки чуть отстраняется, касаясь ладонью щеки Изуку. — Я уже давно ничего себе не делаю. Честно.       — Честно-честно?       — Честно-честно, — Бакуго слабо улыбается, кивая, и стирает большим пальцем одинокую слезинку, скатившуюся по щеке Мидории. — Тебе не о чем переживать.       — Давай договоримся, — Деку выдыхает, мгновенно серьëзнея. — Если тебе вдруг снова станет плохо, пожалуйста, поговори об этом со мной. Не знаю, смогу ли я поддержать или помочь, но я обязательно выслушаю тебя и сделаю всë, что в моих силах, чтобы тебе стало хоть немного лучше.       — Изуку, не надо.       — Каччан, пожалуйста. Мне важно знать, что с тобой происходит, потому что ты мне важен, я… — Изуку отводит взгляд, поджимая дрогнувшие губы. — Я боюсь тебя потерять.       Он выдыхает, опуская глаза, но после вскидывает голову, повышая голос:       — Я не позволю тебе так просто от меня отвязаться! — нахмурившись так грозно, как только может, Мидория стискивает руки Кацуки. — Ты, Бакуго Кацуки, сам разрешил мне называть тебя своим другом, ты сам позволил мне быть рядом, так что хер я тебя теперь оставлю, ты меня понял?! И меня не волнует, что ты об этом думаешь!       — Изуку…       — Не Изукуй мне тут! Я не договорил! Делай со мной, что хочешь: можешь снова угрожать мне, да хоть бей — плевать! Я не оставлю тебя!       Буду раздражать тебя своим присутствием до тех пор, пока ты не станешь счастливым, ясно тебе?!       Бакуго расплывается в мягкой улыбке, качая головой, а после утыкается лицом в грудь Деку, крепко его обнимая.       — Хорошо, будь по-твоему. Я не буду с тобой спорить.       — Вот и молодец, — Изуку довольно улыбается, мягко касаясь губами виска Кацуки, и сильнее стискивает его в объятиях. — Спасибо тебе.       — За что ты опять…       — Замолчи. Если я говорю спасибо, значит спасибо.       — Как скажешь, — Бакуго тихо смеëтся и, не выпуская Мидорию из объятий, падает вместе с ним на кровать. — Всë, смотрим летсплей дальше.       Деку устраивается в объятиях поудобнее, прижимаясь к Кацуки теснее, и укладывает голову на его плечо, удовлетворëнно выдыхая. Бакуго же, обняв его обеими руками, щекой прижимается к его макушке, снимая недосмотренное видео с паузы.       Кацуки всегда считал, что объятия — это для идиотов. Стоять и тискаться с другим человеком просто для того, чтобы «выразить свою любовь» — звучит как бред, разве нет?       Впервые за всю свою жизнь проведя целый вечер в объятиях дорогого сердцу человека, Бакуго понимает, что ни на что не променяет это чувство защищëнности и умиротворения, которое дарит тепло другого тела рядом.       Изуку ведëт себя так, словно боится потревожить: обнимает осторожно, ненавязчиво, старается не двинуться лишний раз и даже дышит как-то незаметно. Словно всë ещё не верит в то, что ему правда можно.       Кацуки же в прикосновениях себе не отказывает, позволяя себе то погладить Мидорию пальцами по плечу, то поправить спавшие на его лоб пряди волос, то и вовсе коснуться макушки губами.       Деку от всех этих прикосновений тает, концентрируется на них настолько, что даже внезапные звуки игры его больше не пугают.       — Я теперь так не хочу от тебя уходить… — произносит Изуку едва слышно, сонно потирая глаза. — Будет слишком нагло, если я попрошу остаться с тобой на ночь?       — Ага, а потом я проснусь от того, что мне локтем по ебалу прилетит, — Бакуго фыркает, всеми силами стараясь состроить недовольный вид. Мидория тихо ойкает.       — Я постараюсь не избить тебя во сне… Правда постараюсь…       — Да я шучу, балда. Конечно, ты можешь остаться.       — Правда? — Деку тут же оживляется, встрепенувшись и переводя на Кацуки восторженный взгляд. — Правда можно?       — Ещë раз переспросишь — я передумаю.       — Спасибо! — Изуку от радости чуть ли не пищит, кидаясь Бакуго на шею и практически полностью на него наваливаясь.       Кацуки улыбается, обнимая его в ответ и не понимая, чем заслужил такое чудо.       С одной стороны хочется снова уйти в себя, поддавшись этим мыслям, с другой же — ненавидеть себя так сильно, как прежде, почему-то не получается, когда это кудрявое чудо виснет у тебя на шее и довольно улыбается во все тридцать два.       Бакуго не знает, почему Мидория действует на него таким образом, но впервые предпочитает не думать, а просто наслаждаться моментом.       Деку так и вырубается, обняв Кацуки всеми конечностями и оставив на него очень сложную задачу: каким-то образом убрать ноутбук на место, при этом не разбудив Изуку.       У Бакуго это получается, поэтому вскоре он укладывается и сам, зарывшись в объятия, как в одеяло, и вырубается за рекордно короткое время.       Однако утренняя его задача ещë сложнее: нужно решить, лежать ли вот так, прижимая Мидорию к себе и не двигаясь, чтобы ненароком не потревожить, или же осторожно выбраться из его объятий и отправиться в столовую за первой порцией кофе.       Как бы сильно ни хотелось остаться в таком положении на всю ближайшую вечность, Кацуки всë же выпутывается из рук и местами даже ног Деку, стараясь сделать это настолько незаметно, насколько это вообще возможно.       Без него сразу становится холоднее. Несмотря на летний зной, не оставляющий людей в покое даже ранним утром, Бакуго умудряется замëрзнуть сразу, как только высовывает на улицу нос.       К человеческому теплу привыкаешь быстро, особенно если у тебя самого терморегуляция ни к чëрту.       — Доброе утро, солнышко, — нараспев произносит Мина, с разбега заскакивая на спину Кацуки, из-за чего у него аж ноги подкашиваются. — Ты чего так рано?       — Я всегда рано встаю, — Бакуго ворчит, но подругу перехватывает поудобнее, продолжая свой путь до столовой с этим хаотичным грузом на спине. — А ты какого хера подскочила?       — А я не спала. Мы с Кëкой болтали всю ночь! — Ашидо весело хихикает, заставляя Кацуки улыбнуться.       — И когда ты с ней поговоришь? — заговорщическим тоном произносит он, явно передразнивая подругу, за что тут же получает ладошкой по затылку. — Ага! Я так и знал: ты ссыкло!       — Сам ты ссыкло! — Мина злится практически всерьёз, вновь отвешивая Бакуго подзатыльник, но тут же заинтересованно перевешивается через его плечо. — Кстати, как у вас с Мидорией прошло?       — Он от меня весь вечер не отлипал, — Кацуки опускает голову, пытаясь скрыть улыбку, но выходит плохо — Ашидо всë равно всë замечает и улыбается так же широко.       — Я же говорила! Я говорила тебе, что всë у вас будет хорошо! — она соскакивает с чужой спины, поворачиваясь к Бакуго лицом и вновь переходя на заговорщический шëпот. — Следующий этап — признаться ему в любви и жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит вас лет так в сто пятьдесят!       — Нет. Это… Нет.       — Ссыкло!       — Ссыкло. Я даже отрицать это не буду.       Мина раздосадованно надувает губы, скрещивая руки на груди.       — Мне что, опять тебе по башке настучать, чтобы до тебя дошло, что нужно говорить словами через рот?       — Мина, не сейчас, — Кацуки выдыхает, уже не зная, куда ему деться от подруги, так сильно заинтересованной в его личной жизни. — Дай мне хотя бы раздуплиться и кофе выпить, а?       — Мы к этому разговору ещë вернëмся, Бакуго Кацуки! Даже не думай, что ты можешь так легко от меня отделаться!       Бакуго качает головой и ускоряет шаг, стараясь дойти до столовой быстрее подруги, потому что выносить еë без ударной дозы кофеина становится всë сложнее.       Первая кружка кофе выпивается залпом, вторая — уже значительно медленнее. Ашидо за этим наблюдает молча, но с явным осуждением, прекрасно зная, что Кацуки еë осуждение не волнует.       — У тебя точно однажды сердечко остановится — кофе так хлестать.       — Игнорирую.       — Совсем охуел?       Под тихий смешок Бакуго на кухне появляется Мидория, совершенно сонный, в задравшейся помятой футболке и таким же помятым лицом со следом от подушки на щеке. Зрелище в крайней степени очаровательное, из-за чего Кацуки даже замирает на пару секунд, невольно засмотревшись.       — Доброе утро, — произносит он негромко, словно боясь разбудить Деку. — Ты чего в такую рань подскочил?       — Тс-с-с, — Изуку жестом просит его замолчать, мотая головой. — Я сейчас вообще ничего не воспринимаю.       Мина смотрит то на одного одноклассника, то на другого, после чего выдыхает, покачав головой:       — Вы, мать вашу, одинаковые.       Бакуго этим словам лишь улыбается, пожимая плечами. Возможно, некоторые сходства у них с Мидорией всё-таки есть — не зря ведь всю жизнь друг друга знают.       Деку на ходу засыпает, на него аж смотреть грустно, поэтому Бакуго, мягко надавив на его плечо, заставляет его сесть за стол, а сам отходит к кофеварке, чтобы налить кофе уже для Изуку.       — Спасибо, Каччан, — когда перед ним оказывается кружка с горячим напитком, Мидория благодарно кивает, делая первый глоток. — Откуда… ты знаешь, какой кофе я пью?       — Дурацкий вопрос, — Кацуки фыркает, возвращаясь на своë место и прикладываясь к своей кружке. — Ничего, что мы всю жизнь знакомы?       — Точно, — Деку расплывается в сонной улыбке, так и не открывая глаза. — Иногда забываю об этом.       — Врëшь.       — Вру.       — Женатики, — подключается к разговору Ашидо, фыркая. Бакуго в ответ широко улыбается.       — Не завидуй.       В столовой воцаряется уютная тишина: каждый думает о своëм, глядя в свою кружку с кофе, а Изуку ещë и прикладывает все усилия, чтобы не уснуть. Умилительно.       — Так нахера ты так рано подскочил-то? Ты обычно встаëшь гораздо позже меня.       — Ты ушëл, поэтому я замëрз и проснулся.       — Тебе мама про одеяло рассказывала? Ну, это такая штука, которой укрываются, чтобы теплее было. Попробуй как-нибудь, тебе понравится.       — Ты лучше, чем одеяло.       Мина, глядя на эту перепалку, часто моргает и в конце концов удивлëнно хмурится.       — Вы двое… вместе спали?       Мидория тут же тушуется, очевидно, позабыв о том, что они с Кацуки за столом не одни. Тот в ответ лишь фыркает.       — Да. Вопросы?       — Никаких вопросов, — Ашидо хихикает и отсаживается на безопасное расстояние. — Жду приглашение на вашу свадьбу.       — Мина, блять, — Бакуго рычит, недовольно покосившись на подругу, в то время как Деку чуть ли под стол не сползает от неловкости. — Реально. Не надо.       — Зануда, — Мина закатывает глаза, фыркая. — Ладно, ладно, прости. Просто рада, что между вами двумя наконец-то всë хорошо.       Изуку только-только расслабляется и уже хочет ответить, как в столовую со скоростью ветра влетает Киришима.       — Бакубро!       — Кончилось моë спокойствие, — Кацуки вздыхает так тяжело, словно его сейчас запрягут работать на шахте без выходных. — Чë ты, блять, опять орëшь?       — Я пришëл сюда бросить тебе вызов!       — Чë, смелый стал?       — Да! — Эйджиро выглядит настолько серьëзным и воодушевлëнным, что даже страшно становится. — Мы с Денки хотим сразиться против тебя… в волейболе!       — Два на два?       — Два на два! Слабо сыграть против нас в одной команде с Мидорией, а?       — Плохая идея… — выдыхает Мидория, и Бакуго усмехается, кинув на его взгляд.       — Плохая идея, — кивает он, вновь смотря на Киришиму. — Вы всухую проебëте.       — С чего это? — Эйджиро хмурится, подбоченившись, пока на губах Кацуки начинает играть недобрая ухмылка. — Ну и чего ты так улыбаешься?       — Увидишь, — Бакуго улыбается только шире, переводя на Деку взгляд. — Разъебëм их?       — Как два пальца.       — Что-то вы слишком самоуверенные, — Киришима оглядывает одноклассников с подозрением. — Сразу говорю: играем без причуд! Всë честно!       Изуку ухмыляется так же самоуверенно, из-за чего их с Кацуки сходство становится слишком уж явным.       — Нам даже причуды использовать не надо, чтобы вас размазать.       Если Бакуго и Мидория хитро улыбаются, переглядываясь, и в один голос твердят, что у вас нет шансов, то, должно быть, так оно и есть.       Времени на подготовку к матчу даëтся достаточно, чтобы можно было проработать стратегию, заранее обговорить некоторые моменты и в целом морально настроиться на игру.       Эйджиро и Денки, кажется, именно этим и занимаются: всë это время шепчутся, разминаются и с подозрением поглядывают на развалившихся на траве Кацуки и Деку, кажется, совершенно не беспокоящихся за исход матча.       — Как думаешь, может, нам всë-таки немного потренироваться? — предлагает Изуку, чуть повернув голову в сторону Бакуго и тем самым едва ли не выдëргивая из его уха второй наушник. — Мы давно не играли…       — Слушай, если мы в средней школе умудрялись идеально играть, несмотря на… всë вот это вот, — Кацуки даже наушник из уха вынимает, поворачиваясь к Мидории лицом, — то теперь-то мы уж тем более их разъебëм. Или ты что, сомневаешься в нашей командной игре?       Бакуго, на самом деле, и сам сомневался бы: он вовсе не командный игрок — волк-одиночка, предпочитающий работать с одним лишь самим собой, потому что так проще, так не нужно полагаться на кого-то другого, кроме себя; Кацуки в команде играть не любит совершенно. Однако волейбол — это другое. Волейбол — это та самая игра, где полагаться на других тебе всë-таки приходится, причëм не просто доверяться полностью, а постараться стать одним целым, чтобы понимать друг друга с полуслова.       — Я не сомневаюсь, Каччан, — Деку улыбается, решительно кивая, и кидает взгляд на своих будущих соперников. — Разъебëм их в щепки.       «Разъëб» начинается с первой же подачи. Жребий, брошенный беспристрастным судьëй в лице Ииды, задал настроение для всего последующего матча.       Если первым подаëт Изуку, значит, у противников нет шансов.       В первом раунде Кацуки не делает ничего — лишь стоит и восхищается, прекрасно зная, что мяч, поданный Мидорией, упадëт примерно в сантиметре от линии аута — в том самом месте, где ловить его никто не станет, хотя надо бы.       Дав друг другу пять, они меняются позициями — Бакуго теперь на подаче. Подающий из него, честно говоря, такой себе — он всегда бьëт слишком сильно, из-за чего либо в аут мяч закидывает, либо отбивает противникам руки и головы, если им не посчастливится попасться у мяча на пути.       В отличие от Киришимы и Каминари, они за всю игру не произносят ни слова, общаясь исключительно такими вот редкими прикосновениями. Им, кажется, для того, что понимать друг друга, разговоры не нужны совершенно — всë понятно благодаря взглядам, лëгким кивкам, которыми они обмениваются на протяжении всех пятнадцати раундов.       Обещание было исполнено — сухая победа.       — Да быть не может! — Эйджиро своим поражением оскорблëн до глубины души, из-за чего его лицо становится примерно одного оттенка с волосами. — Вы точно как-то жульничали! Не знаю как, но жульничали!       Кацуки вздыхает, присаживаясь на траву и взъерошивая взмокшие волосы на своей голове.       — Изуку, скажи ему, а.       — С первого класса школы вместе играем. Всегда в паре, — Деку кидает на Бакуго тëплый взгляд, мягко улыбнувшись. — Каччан не может играть ни с кем, кроме меня. Я, в свою очередь, не могу играть ни с кем, кроме него.       — С одной стороны, это очень мило, — наконец подаëт голос Денки, — с другой стороны, идите вы нахуй. Если б я знал, что буду играть с ебучими соулмейтами, то даже не стал бы стараться.       Издав тихий смешок, Изуку падает на траву рядом Кацуки и устраивает подбородок на его плече.       — Мы соулмейты, Каччан, слышал?       — А что, звучит неплохо, — Бакуго усмехается, переводя на Мидорию взгляд, но тут же вновь смотря на Каминари. — Но вы проебали не из-за того, что мы соулмейты, а из-за того, что вы лохи.       — Пошли отсюда, — Каминари с невообразимо оскорблëнным видом хватает Киришиму за руку, утаскивая куда-то в сторону их комнаты.       — Я тоже предлагаю тебе уйти, — произносит Кацуки, когда одноклассники наконец разбрелись по своим делам.       — Куда?       — Чаю выпить. Я заебался и хочу чай.       — Это я всегда за.       Когда огромная толпа подростков собирается в одном месте без присмотра взрослых, то ясно как день, что без вечеринок не обойтись.       Бакуго все эти праздники жизни терпеть не может и старается их избегать, опасаясь попасть в передрягу в виде очередной тупой игры по типу «правда или вызов» или «я никогда не». Понятное дело, что, несмотря на правила, в этих играх очень просто солгать, но тогда пропадает весь интерес.       Впрочем, особого интереса в том, чтобы честно отвечать на вопросы вроде «какие у тебя кинки?», Кацуки тоже не видит.       Именно поэтому с самопальной дискотеки он сбегает после второй же песни, разрывающей барабанные перепонки своей громкостью.       За сутки привыкший к бессменной компании Деку, Бакуго не хочет возвращаться в пустую комнату. Без Изуку теперь всë не то, и это раздражает.       Не хочется становиться зависимым от времяпровождения с ним, но Кацуки близок к тому, чтобы в эту аддикцию прыгнуть с головой.       — Ты думал, что можешь так просто свалить?       Девичий голос окликает его через всю улицу, но Бакуго даже не оборачивается — знает, что его сейчас нагонят.       Ашидо подскакивает, берëт его под руку, тут же морщась из-за сигаретного дыма.       — Фу.       — Не нравится — не дыши.       — Злюка, — Мина фыркает, но к Кацуки жмëтся теснее. Он только сейчас замечает, что подруга уже пьяна. — Давай устроим девичник? Чисто мы вдвоëм.       — Я, может, открою для тебя страшную тайну, но я немножко не девчонка.       — Да плевать. Ты всë равно моя лучшая подружка.       Бакуго в ответ на это только вздыхает, но оспорить заявление Ашидо не решается.       — Почему ты так старательно делаешь вид, что ты говнюк? — спрашивает Мина, бесцеремонно падая на кровать Кацуки и устраивая голову на его коленях. — Вот мы все знаем, что тебе не похуй на других, что ты сам заботишься обо всех вокруг, но при этом ты продолжаешь пытаться убедить всех в том, что это не так.       — Потому что это не так.       — Ой, да кому ты заливаешь!       — Да я правду говорю!       — Да взять хотя бы того же Мидорию! Ты вообще себя со стороны видел, когда ты рядом с ним? — Ашидо фыркает, даже на кровати садясь, чтобы взглянуть на Бакуго. — Ты ж, блять, максимально покладистый и мягкий и… Да чтоб на меня так смотрели, как ты на него смотришь!       — А как я на него смотрю-то?..       — Так, будто он — центр твоего мира, единственное, что имеет для тебя значение.       — Даже если так, — Кацуки неловко откашливается, чуть отворачивая голову, чтобы скрыть свои едва заметно покрасневшие щëки. — Я только с ним такой добрый. И с тобой, потому что ты меня уебëшь, если я тебе хоть слово против скажу.       — Тут ты прав, — Мина расплывается в довольной улыбке, но тут же озадаченно хмурится. — Мне не нравится то, что ты не пьëшь.       — Зато мне очень даже нравится.       — Цыц. Сейчас приду.       Ашидо покидает комнату всего на пару минут, за которые Бакуго успевает тысячу раз пожалеть о том, что не сбежал от подруги, после чего возвращается с парой стеклянных бутылок с пивом, одну из которых протягивает Кацуки.       — Я не хочу одна бухать так что твоего мнения никто не спрашивает.       Бакуго в ответ только вздыхает, открывая свою бутылку и делая первый глоток прохладного напитка.       — Меня очень быстро выносит.       — Так веселее! Никогда не видела тебя пьяным.       Кацуки в ответ на это лишь делает ещë один глоток, словно решив подыграть Мине, пускай эта затея всë ещë ему не нравится.       — Итак, по закону девичников мы должны сплетничать и рассказывать друг другу секретики, — Ашидо пьяно улыбается, сощурившись, и вновь роняет голову на чужие колени. — Но все мои секретики ты уже знаешь, так что… рассказывай всë, что ещë мне не рассказал.       — Вот ещë, — Бакуго фыркает, щëлкнув подругу по лбу. — Ты и так знаешь слишком много. Если я расскажу тебе больше, мне придëтся тебя убить.       — Ну да, давай, попробуй, — Мина закатывает глаза, но после принимает серьëзный вид — настолько серьëзный, насколько это возможно в еë состоянии. — На самом деле я хотела кое-что у тебя спросить…       Кацуки напрягается. Он знает этот взгляд. Взгляд человека, который точно знает то, что знать совсем не должен.       — Почему ты ничего не ешь? Вот я уже сколько дней за тобой наблюдаю, и ты, судя по всему, питаешься только кофе и сигаретами…       — Я ещë чай пью.       — А, бля, реально. Прости, зря быканула, — Ашидо цыкает, хмурясь. — Я серьëзно. Так было ещë в академии. Кацуки, что происходит?       — Да ем я, блять, — Бакуго тоже хмурится, совершенно не радуясь тому, что Мина лезет не в своë дело. — А то, что ты себе там надумала, — только твои проблемы.       — Не-е-ет, мой хороший, нихуя подобного, — Ашидо садится, оказываясь к Кацуки практически вплотную и тем самым пытаясь запугать. — Ты ведь прекрасно понимаешь, что я всë равно узнаю правду. Возможно, теми методами, которые очень тебе не понравятся. Так что лучше я всë узнаю от тебя напрямую, разве нет?       Кацуки судорожно выдыхает, делая большой глоток из бутылки, словно пытаясь набраться смелости, и в конце концов произносит в крайней степени серьëзно:       — Я гуль.       — Ага, тысяча минус семь и вся хуйня? Охотно верю.       — Ну вообще-то я серьёзно. Почти.       Мина заметно напрягается. Пускай еë наезды на Бакуго наполовину шутливые, она действительно за него переживает, даже не пытаясь этого скрыть.       — Я не человек, — произносит Кацуки как-то слишком мрачно, заставляя подругу вновь нахмуриться.       — Если ты снова заведëшь эту свою шарманку про то, что ты чудовище, клянусь богом, я…       — В прямом смысле не человек, — Бакуго жестом заставляет Ашидо замолчать, после чего замолкает и сам, пытаясь собраться с мыслями. — Блять, да это даже звучит абсурдно! Я не ебу, как тебе об этом сказать.       — Скажи как есть.       — Я вампир.       На лице Мины всего за пару секунд успевают промелькнуть все известные человеку эмоции, начиная с насмешки и заканчивая крайней степенью недоумения.       — Поясни.       Вместо пояснений Кацуки вздыхает вновь, после чего поднимает ладонь, ногти на которой мгновенно становятся длиннее, острее, опаснее. Вынужденная ухмылка из привычной белоснежной становится клыкастой.       После чего всë это исчезает так же быстро, как появилось.       — Охуеть, — произносит Ашидо спустя несколько долгих секунд осознания. — О-ху-еть.       Бакуго ожидает, что она сорвëтся с места и убежит отсюда прочь и больше никогда к нему близко не подойдёт.       Мина остаëтся сидеть на месте. И страхом от неë не пахнет совершенно.       — И ты мне вот об этом вот рассказываешь только сейчас? — вместо испуга на лице Ашидо отражается возмущение. — Блять, да это же круто!       — Нихуя это не круто, — Кацуки морщится, скрещивая руки на груди, но внутри себя всë же выдыхает спокойнее. Признание, и без того давшееся ему нелегко, не привело ни к чему плохому, так что можно расслабиться и сделать ещë пару глотков пива. — Почему ты не боишься?       — А почему я должна тебя бояться?       — Потому что теоретически мне сейчас ничего не мешает тебя убить.       — Так тебе и без вампиризма ничего не мешает меня убить, — Мина пожимает плечами так спокойно, словно эта новость нисколько еë не удивила. — Мы же оба понимаем, что если бы ты хотел меня убить, ты бы уже это сделал. Я не позволю тебе загнаться ещë и по этому поводу.       — Но…       — Расслабься уже, мать твою. Моë отношение к тебе ни капельки не изменилось. И ты, я надеюсь, понимаешь, что я никому об этом не расскажу?       — Понимаю. Спасибо.       — Вот и умничка, — улыбнувшись по-матерински заботливо, Ашидо треплет друга по плечу, после чего вновь падает на его колени. — Что ещë я о тебе не знаю, м?       — Теперь всë. У меня реально больше нет от тебя секретов.       — О, как мило, что ты так мне доверяешь, — Мина вновь улыбается, но на этот раз словно с какой-то издëвкой, приложив ладонь к груди. — Я даже…       Еë прерывает стук в дверь, из-за которой следом показывается кудрявая макушка.       — Простите, — Мидория улыбается виновато, входя в комнату. — Не хотел помешать, я просто телефон тут забыл…       Его взгляд быстро перескакивает с Бакуго на Ашидо, с удобством устроившую свою голову на его коленях, и Деку осекается. Уголки его губ дëргаются, но эта заминка длится всего секунду, после чего он расплывается в хитрой улыбке.       — Вы двое очень мило смотритесь вместе.       — Мы не… — Мина округляет глаза не то испуганно, не то оскорблëнно, вскидывая брови. — Мы не вместе!       — Да ладно, — Изуку глухо смеëтся, скрещивая руки на груди. — Вы и правда красивая парочка.       — Блять, да упаси господь, — Кацуки даже морщится, в то время как Мина отскакивает от него, как от огня.       — Да ни за что на свете! Кацуки, ты, конечно, ничего, но… Но реально, блять, упаси господь.       Мидория, явно ожидавший какой угодно реакции, но уж точно не такой, недоумëнно хмурится, боясь вставить хоть слово.       — Мы друзья! Не больше! Ну нахуй!       — Ребят, вы… — Деку осоловело моргает, совершенно перестав понимать, что вообще происходит.       — Да я вообще лесбиянка! — Ашидо сопит так, словно еë во всех смертных грехах обвинили.       — Вот именно, — Бакуго, всë же более спокойный, чем его подруга, кивает. — А я гей. Мы с ней поэтому-то и дружим.       — О, — Изуку удивлëнно открывает рот, но тут же неслышно выдыхает с облегчением и смеëтся. — Ладно-ладно, ребят, простите, я не знал. Буду иметь в виду.       — И чтоб я больше таких оскорблений не слышала!       — Да я же ничего такого…       — Просто игнорируй еë, — одними губами произносит Кацуки, и Мидория, заметив это, коротко кивает.       — Так, ладно, не буду мешать вашей квир-тусовке, — он вновь издаëт тихий смешок и достаëт из тумбочки свой смартфон. — Ухожу-ухожу.       Деку покидает комнату так же быстро, как в ней и появился, и Мина выдыхает, падая на кровать.       — С днëм каминг-аута, а?       — С днём каминг-аута, — соглашается Бакуго, спиной откидываясь на стену позади себя. — Никогда не думал, что он узнает об этом при таких обстоятельствах.       — Ты ведь заметил это, правда?       — Заметил что?       — Он тебя приревновал, — произносит Ашидо негромко и на удивление серьëзно. — Боже, Кацуки, только не говори, что ты не заметил, каким взглядом он на меня посмотрел.       — Я правда ничего не видел…       — Идиот слепой, — Мина фыркает, глядя на Кацуки как на недоразвитого. — И то, что он выдохнул с облегчением, когда ты сказал, что ты гей, ты тоже, конечно же, не заметил?       — Да ничего я не заметил! Ты просто надумываешь!       — Да ты ему нравишься, дебила кусок!       — Да не могу я ему нравиться!       Ашидо вздыхает так тяжело, словно ей приходится иметь дело с самым глупым человеком на свете.       — Вы, мальчишки, всегда тупите, когда дело касается чувств, — она наставнически кладëт ладонь на чужое плечо, принимая самый серьёзный вид. — Так что послушай меня. Ты правда ему нравишься. Это со стороны видно, это очевидно настолько же, насколько очевидны твои чувства к нему, так что, боже, блять, поговори уже с ним об этом, а.       — Я, кажется, говорил тебе, что не собираюсь поднимать эту тему.       — Если ты сейчас заведëшь шарманку в лучших традициях гейских дорам по типу «ой, я так боюсь, что моë признание разрушит нашу дружбу», то лучше помолчи, иначе я тебя тресну.       — Не разрушит, — Бакуго качает головой, улыбнувшись как-то нервно. — Я знаю, что он не пошлëт меня с моими чувствами, но также я знаю, что моë признание ни к чему хорошему не приведëт. Если это будет невзаимно — а это будет невзаимно, — то он будет чувствовать себя виноватым, потому что не сможет ответить на мои чувства. А если это вдруг каким-то невероятным образом окажется взаимно, то…       — То вы будете счастливы вместе!       — Да нихуя подобного. Не нужен ему такой, как я. Поэтому лучше всë останется так, как есть.       — А ты какое право вообще имеешь решать, кто ему нужен, а кто нет? Может он, блять, спит и видит, как вы живëте вдвоëм в каком-нибудь доме у озера вместе с тремя собаками и пятью кошками и лобызаетесь постоянно.       — Даже если и так, я не собираюсь поднимать эту тему первым.       — Потому что ты ссыкло.       — Потому что я ссыкло. Но если я действительно ему нравлюсь и он признается мне первым и предложит мне встречаться, то я не смогу ему отказать. Но до тех пор я просто буду надеяться на то, что мои чувства невзаимны. Или на то, что он влюбится в кого-нибудь получше.       Едва Кацуки успевает договорить, как ему прилетает неслабый подзатыльник.       — Ты идиот.       — Не спорю.       Где-то в коридоре, прямо за дверью этой комнаты, ошарашенный Изуку медленно сползает по стенке на пол, прикрывая рот ладонью, чтобы случайно не издать какой-нибудь звук.       Вечеринка, как и ожидалось, длится до поздней ночи. Иида, пытавшийся хоть как-то вразумить одноклассников и убедить их перестать веселиться и лечь спать, был коллективно проигнорирован, поэтому последнего голоса разума они лишились достаточно быстро.       Бакуго, уведя Мину в комнату девчонок и передав еë прямо в руки Джиро, весь оставшийся вечер проводит в своей комнате в гордом одиночестве.       Ровно до тех пор, пока дверь не распахивается от лëгкого толчка.       — Каччан!       — О боже.       Подвыпивший Мидория — это нечто невероятное. Если он в обычном состоянии поразительно хаотичный и непредсказуемый, то в таком… проще в лотерею выиграть, чем попытаться предугадать, что он выкинет дальше.       — Обниматься хочу, — заключает Деку, падая не столько на кровать, сколько на самого Кацуки. — Обнимай.       Бакуго тихо смеëтся, с готовностью заключая его в объятия и зарываясь носом в его мягкие кудри.       — Я так по тебе соскучился…       — Мы всего вечер не виделись, а ты уже заскучал?       — Это не «всего» вечер, Каччан! — Изуку вскидывает лицо, чтобы серьëзно взглянуть на Бакуго, и сталкивается с ним носами. — Это це-е-елый вечер! Я тебя целый вечер не обнимал, Каччан, это же ужасно!       Кацуки тихо смеëтся, ласково проводя ладонью по чужим волосам, и коротко пожимает плечами.       — Можем теперь обниматься всю ночь. Наверстаем упущенное.       — Обязательно! — Мидория улыбается самой лучезарной из своих улыбок, но затем замолкает.       Взгляд, до того направленный исключительно в чужие глаза, медленно ползëт ниже, останавливаясь в конце концов на губах, после чего вновь взмывает вверх.       — Каччан… Поцелуй меня?       Бакуго выдыхает неверяще. Ему ведь не послышалось? Деку и правда просит его об этом?       — Ты серьëзно?       — Я серьëзно. Хочу целоваться с тобой.       Кацуки чувствует себя идиотом. Потому что мнëтся, сомневается, хотя его напрямую о поцелуе просят.       — Господи, ну какой ж ты нерешительный, — Изуку выдыхает недовольно и, приподнявшись на локте, целует Бакуго сам, устроив ладонь на его затылке и тем самым лишая возможности отстраниться слишком быстро.       Отстраняться Кацуки и не думает. Собрав всю свою решительность в кулак, он наконец отвечает на поцелуй, чувствуя, что падает.       Простого соприкосновения губ достаточно, чтобы начать задыхаться от нахлынувших ощущений, но при этом цепляться за них, как за спасательный круг, пальцами держаться за чужие плечи в попытках удержаться в этой реальности и не пропасть.       Мидория, не разрывая поцелуй, медленно заползает на Бакуго, наваливаясь на него почти всем весом, но тут же отстраняется, чтобы обеспокоенно взглянуть в его глаза.       — Тебе не тяжело?       — Нет, — Кацуки отрывисто мотает головой, тяжело дыша, словно пытаясь прийти в себя и в полной мере осознать происходящее. — Всë… хорошо. Всë очень даже хорошо.       — Тогда хорошо, — Деку расплывается в довольной улыбке, после чего вновь припадает к его губам.       Бакуго не сдерживает улыбку прямо в поцелуй, обвивая талию Изуку и прижимая его к себе теснее, на этот раз уже не так сильно теряясь.       Но голова кружится всë так же сильно. Даже не от того, что воздуха отчаянно не хватает — Кацуки это игнорирует напрочь, — а скорее от осознания того, что это правда происходит.       Мог ли он ещë вчера утром хотя бы представить, что будет лежать с Мидорией вот так и самозабвенно целоваться?       Несмотря на бешено бьющееся сердце, Бакуго чувствует умиротворение, тотальное спокойствие.       Он чувствует себя в безопасности.       Он чувствует себя счастливым.       — Каччан.       Спустя несколько минут молчаливых объятий Деку подаëт голос. Он выпрямляется, усаживаясь на бëдра Кацуки, и хмурится серьёзно.       — Пообещай, что ты не будешь меня ненавидеть.       — Очень трудно, знаешь ли, ненавидеть человека, который на тебе сидит…       — Просто пообещай. Пожалуйста.       Бакуго недоумëнно сводит брови к переносице, но кивает.       — Обещаю.       Изуку выдыхает, опуская голову и упираясь ладонями в грудь Кацуки, после чего произносит как-то глухо:       — Я всë слышал.       Бакуго чувствует, как у него падает сердце.       — Слышал… что?       — Ваш разговор с Миной.       Кацуки кажется, что это конец. Да, разумеется, он собирался рассказать Мидории про свой вампиризм, но точно не сейчас, а когда-нибудь потом. Года так через два. Когда-нибудь, когда всë устаканится.       — Я знаю, что ты любишь меня.       Несмотря на услышанное, Бакуго выдыхает с облегчением. Если Деку слышал только эту часть разговора, то пока что можно расслабиться.       Изуку тем временем начинает тараторить:       — Каччан, прости! Я правда не хотел подслушивать, просто я… Я случайно услышал, что Мина рассказывает тебе про мою реакцию, и не удержался! Я не думал, что… услышу то, что услышал. Прости! Я знаю, что подслушивать плохо, мне стыдно, честно! Прости-прости-прости! Ты не сильно злишься?       Кацуки качает головой и мягко улыбается, чтобы заверить Мидорию в том, что всë действительно в порядке.       — Я вообще не злюсь.       — Отлично. Потому что я вот злюсь!       Бакуго удивлëнно выкидывает брови, Деку спешит пояснить:       — Да как ты смеешь вообще думать, что ты мне не нужен? Ты дурак? Ты что, серьёзно не понимаешь, что мне не нужен никто, кроме тебя? Ты правда этого не видишь? Ты правда… Боже, да я люблю тебя! Так что если ты всë ещë надеешься на то, что я полюблю кого-нибудь другого, то не надейся! — Изуку тараторит сбивчиво, иногда повышая голос, но в конце концов всë же выдыхает, успокаиваясь. — Я люблю тебя слишком долго, чтобы иметь возможность влюбиться в кого-то другого. Мне в самом деле не нужен никто, кроме тебя.       — Но…       — Что «но»? Если ты скажешь хоть слово о том, какой ты, по твоему мнению, плохой, и что заслуживаю кого-нибудь «хорошего», то, клянусь богом, я тебя стукну.       Кацуки поджимает губы. Честно говоря, именно это он и собирался сказать, но Мидория знает его слишком хорошо, чтобы вновь позволить скатиться в самобичевание.       — Каччан, ты доверяешь мне?       — Больше, чем кому-либо другому.       — Тогда послушай меня. Плохим себя считаешь только ты сам. Я знаю, что у тебя в голове творится пиздец, знаю, что ты не можешь в это поверить, но также я знаю, что я буду счастлив с тобой. Ты сам дал мне понять, что не причинишь мне вреда. И, знаешь, за эти два дня, в которые я могу законно быть рядом с тобой, я понял, что это действительно так. Ещë никто не относился ко мне настолько нежно и заботливо, и я… Это действительно всë, что мне нужно. Я не знаю, как убедить тебя в этом, но я правда буду счастлив, если ты позволишь мне быть рядом с тобой, каким бы ты себя ни считал. Потому что для меня ты самый лучший. И я готов сделать всë, что угодно, чтобы убедить тебя в этом.       К горлу подступает ком. Бакуго не из тех, кого легко растрогать, но он чувствует, что вот-вот заплачет.       Просто потому что искренность Деку выбивает его из колеи. Потому что слышать все эти слова попросту больно.       Потому что Кацуки в очередной раз убеждается в том, что совершенно Изуку не заслуживает.       — Каччан?       — Да. Да, прости, я просто… задумался, — Бакуго прочищает горло, отводя взгляд всего на секунду, но тут же возвращая его на Мидорию. — И ты на самом деле уверен в том, что будешь счастлив, если мы будем вместе?       — На все плюс ультра процентов!       — Хорошо, — Кацуки кивает медленно, стараясь держать себя в руках, после чего мягко улыбается. — Тогда я согласен?       — Ты правда согласен быть моим парнем?!       — При одном условии. Мы снова поговорим об этом завтра. Потому что ты, мой хороший, — он тычет пальцем в грудь Деку, — всë ещë бухой.       — И чë? — Изуку с таким недоумëнно-злым выражением лица ужасно напоминает самого Бакуго. Это забавляет и пугает одновременно. — Хочешь сказать, ты мне не веришь, потому что я выпил?       — Я тебе верю, просто… Я хочу быть полностью уверен в том, что ты потом об этом не пожалеешь.       — Я не пожалею!       — Да знаю я. Прости мне мои заëбы, но мне так будет спокойнее.       — Хорошо, — Мидория, вновь приняв серьёзный вид, кивает. — Но до тех пор я от тебя не отлипну, ты меня понял?       — Понял, понял, — Кацуки издаëт тихий смешок. — Тогда предлагаю тебе меня обнять.       Деку это предложение принимает с радостью, тут же сгребая Бакуго в крепкие объятия и покрывая всë его лицо мелкими поцелуями.       — Люблю тебя.       — Я тоже люблю тебя, Изуку. Пиздец как сильно, на самом деле.       Изуку утыкается в его грудь, принимаясь тихо пищать, этим самым заставляя Кацуки снова рассмеяться.       Кажется, счастье выглядит примерно так.       Утро после вечеринки всегда проходит как-то непонятно: все просыпаются позднее, чем обычно, и с самого утра такие вялые, словно всю ночь на рисовой плантации пахали.       В какой-то степени это даже хорошо, потому что никто не достаëт тебя шумом в такую рань, так что есть возможность выпить кофе в тишине и спокойствии.       Это утро отличается от всех предыдущих. Оно будто с самого начала какое-то… неправильное, что ли. Словно жизнь перевернули вверх дном, и теперь всë не вернуть на круги своя.       Это утро определëнно изменило если не всë, то очень многое.       Бакуго просыпается как всегда рано, но сразу подняться с кровати себе не позволяет — Мидория, так и вырубившийся вчера прямо на нëм, непременно проснëтся, стоит ему пошевелить хоть пальцем. Поэтому Кацуки остаëтся лежать, держа Деку в своих бережных объятиях и двигаясь лишь для того, чтобы накрыть его одеялом.       Изуку в ответ на это недовольно мычит что-то сквозь сон, но глаза не открывает, продолжая мирно сопеть Бакуго в шею.       Это заставляет улыбнуться.       За тот час, что Кацуки прижимает спящего Мидорию к себе, он в очередной раз осознаëт, насколько же ему повезло.       Деку из всех людей мира выбрал именно его — разве это не чудо? Чистого рода удача, за которую нужно быть благодарным… кому-то там. Если он вообще, конечно, есть.       — Доброе утро, — Изуку все эти странные размышления прерывает своим сонным, чуть хрипловатым после сна голосом. — Ты давно проснулся?       — Нет, — Бакуго мягко улыбается, проводя ладонью по его волосам. — Кофе пить пойдëм?       — Давай ещë пять минуточек пообнимаемся, а потом пойдëм?       Счастливое спокойствие длится ровно до того момента, пока они не покидают комнату.       Одноклассники, словно желая продолжить вчерашнее веселье, толпятся в одном домике, разбившись по своим компаниям, и шумят. С самого, чëрт их побери, утра шумят.       Из-за двери одной из комнат выглядывает недовольное лицо Ииды, и Кацуки впервые с ним солидарен.       Ребята смеются, кто-то носится из комнаты в комнату, мешая спать тем, кто ещë не отошëл после вчерашнего.       Одна только Ашидо, всем своим существом излучая умиротворение, медленно прогуливается по коридору.       В следующую секунду она оказывается прижатой к стене разъярëнным Кацуки, в то время как все остальные ошарашенно на него оборачиваются.       — Ты какого хрена творишь?! — первой возмущается, как ни странно, Джиро, но Бакуго жестом приказывает ей замолчать.       — Где Мина? — он рычит, разозлившись не на шутку. Кто-то из парней подскакивает, чтобы его остановить, но Мидория не позволяет подойти слишком близко. Он сам, очевидно, не понимает, в чëм дело, но доверяет Кацуки больше, чем все остальные.       — Бакуго, что с тобой? — Мина испуганно сводит брови к переносице, перебегая взглядом с одного одноклассника на другого, словно прося о помощи. — Я же… прямо перед тобой.       — Ты не она, — Бакуго заставляет себя дышать спокойнее, не поддаваться слепой ярости, прекрасно зная, чем это чревато, но держать себя в руках становится всё труднее. — Где Мина?       — Да я не понимаю, о чëм ты говоришь! — Ашидо выглядит так, словно вот-вот расплачется, но при этом из еë глаз не вытекает ни одной слезинки. — Да как мне тебе доказать, что я — это я?!       Кацуки задумчиво хмыкает. Кидает взгляд на Деку, стоящего рядом, после чего вновь смотрит на Мину.       — Скажи то, что может знать только она.       — Мне что, все свои секреты выдать, а? Я на такое не соглашусь!       — Даю тебе три секунды. Не ответишь — оторву тебе башку.       Ашидо почему-то мгновенно изменяется в лице. Смотрит Бакуго прямо в глаза, словно пытаясь в самую душу заглянуть, после чего растягивает губы в недоброй ухмылке.       — Ты вампир, Бакуго.       Тот усмехается, отпуская Мину и делая маленький шажок назад.       — Спасибо, что облегчила мне задачу, дура. Мина ни за что не сказала бы такое при всëм классе.       В следующее мгновение девушка летит прочь из домика, безжалостно отброшенная Кацуки, и падает на землю, прокатываясь по ней ещë пару метров.       — Не рыпаться, — произносит Бакуго холодно, окинув взглядом недоумевающих одноклассников, и тоже покидает дом, закрывая за собой дверь.       — Так неинтересно! Ну как ты меня вычислил-то? — Тога, скорчив расстроенную физиономию, поднимается с земли, отряхиваясь. — Или это опять твои вампирские штучки, а?       — Я ещë раз спрашиваю: где, блять, Мина? — Кацуки пускай и не выглядит таким же разъярëнным, как пару минут назад, клыки и отросшие когти выдают его с потрохами. — Отвечай, или я оторву тебе твою тупую башку. Ты ведь понимаешь, что я могу сделать это голыми руками, правда?       — Понимаю, — Химико отрывисто кивает, расплываясь в улыбке. — И это так сексуально. Ты нравишься мне всë больше и больше.       Бакуго тяжело вздыхает, возводя глаза к небу.       — А меня от тебя воротит всë сильнее и сильнее, дура, — он скрещивает руки на груди, подходя ближе. — Ты нахуя сюда припëрлась? Да ещë и под видом Ашидо.       — А вот тебе всë расскажи да покажи! Ни-че-го-шеньки я тебе не скажу! Или что, — злодейка понижает тон, щурясь, — будешь пытать меня? Прямо на глазах у твоих дражайших одноклассников?       Кацуки оборачивается на домик, только сейчас замечая толпу подростков на пороге, и устало стонет, потирая переносицу двумя пальцами.       — Ты ведь знаешь, что мне на них абсолютно поебать, правда? — он вновь смотрит на Тогу. — Но марать об тебя руки действительно не хотелось бы. У меня на этот день вообще другие планы, так что давай ты по-хорошему вернëшь мою подругу и мы разойдëмся как в море корабли?       — Хорошая попытка в дипломатию, — Химико задумчиво кивает. — Верну еë в обмен на тебя. Заглянешь к нам в гости? Ребята та-ак по тебе скучали, ты не представляешь!       — Уговор.       — Каччан, не надо! — Изуку, до сих пор хранивший молчание, наконец подаëт голос. — Они же… они же убьют тебя!       — Не переживай, Изуку, — злодейка весело хихикает. — Твоего милого Каччана теперь не так-то просто убить, не правда ли, Бакуго?       — Абсолютно, — Бакуго медленно кивает, тут же расплываясь в хищной улыбке. — А ещë мне ничего не помешает просто взять и убить тебя вместе со всей остальной Лигой. Сама ведь понимаешь, что будет, если я снова попаду к вам.       — Понимаю! И это так весело!       — Тебя так веселит то, что я собираюсь вас всех порешить? — Кацуки хмыкает. — Я нихуя не пустословлю, мне в самом деле нечего терять.       — О, звучит как-то мрачновато, — Тога наигранно вздыхает. — Но, насколько мне известно, терять тебе и правда нечего…       Бакуго напрягается.       — Что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду то, что я знаю о тебе абсолютно всë. Я следила за тобой та-ак долго, что даже начала в тебя влюбляться, — Химико улыбается вновь. — Пока ты не попытался убить себя во второй раз. Тогда, знаешь, все чувства к тебе прям отбило.       — Что ж, ты и впрямь знаешь больше, чем следовало бы, — Кацуки, словно вопреки ситуации, становится всë спокойнее с каждой минутой. Он прекрасно представляет, что сейчас творится за его спиной, и потому идëт до конца — скрывать от одноклассников уже и правда нечего. — Поэтому ты и должна понимать, что я для вас, злодеев, худший враг. Я нихуя не пацифист, как все эти придурки. Я вполне способен на убийство, я не боюсь ни наказания, ни смерти. Последнее так в принципе моя мечта последние полтора года.       Бакуго подходит к злодейке ближе, понижая тон и расплываясь в клыкастой улыбке.       — Так что встретиться с Лигой будет и правда о-очень весело. Я буду убивать вас так медленно и мучительно, что вы в процессе начнëте сходить с ума и умолять, чтобы я добил вас быстрее. Я сделаю всë, чтобы вы пожалели о том, что появились на свет и что посмели заявиться сюда, — он судорожно выдыхает, будто бы в предвкушении. — И я буду пиздец как наслаждаться этим всем. Ну так что, мы идëм?       — Больной ублюдок.       Тога уже не улыбается — пятится к порталу, глядя то на Кацуки, то на его одноклассников, после чего исчезает из поля зрения.       Хочется упасть на землю прямо тут и просто закричать во весь голос. Да, Бакуго мечтал однажды отомстить злодеям за всю ту боль, что они причинили и его близким, и ему самому; да, ему хотелось однажды запугать членов Лиги настолько, чтобы они не смели больше соваться в Юэй.       Но не при ребятах. Не так, чтобы все разом увидели его тëмную сторону во всей красе и раз и навсегда разглядели в нëм то чудовище, коим он и является.       Расслабиться хотя бы на секунду не получается — портал открывается вновь, но на этот раз всего на мгновение. Чья-то рука выталкивает Мину в лагерь, после чего портал закрывается.       — Уроды! Попадитесь мне ещë! — Ашидо, несмотря на всë произошедшее, совершенно не выглядит напуганной и не чурается оскорблений в сторону похитителей. — Вот же мудилы! Урою!       Кацуки тихо охает, подскакивая к подруге.       — Ты цела? Они ничего тебе не сделали?       Мина, не привыкшая видеть столько беспокойства в свою сторону, часто моргает, глядя на Бакуго, после чего кивает, заключая его в крепкие объятия.       — Всë хорошо, они меня не тронули, — она мягко улыбается, через его плечо глядя на одноклассников. — Спасибо, что спас меня.       — Я ничего не сделал.       — Ой, да не пизди. Я только что видела Тогу. Ты здорово еë напугал, — Ашидо отстраняется, чтобы посмотреть Кацуки в глаза, и говорит уже тише, почти шëпотом. — Они знают, да?       — Тога распиздела. Думаю, они как минимум в ахуе.       — Всë будет хорошо, Кацуки.       — Да, знаю, — он медленно кивает и тут же фыркает. — Всë, хватит соплей, пиздуй к остальным. Все за тебя переживали.       — Спасибо тебе ещë раз.       — Я рад, что ты в порядке.       Когда Мина наконец отходит, переключая внимание всех одноклассников на себя, Бакуго срывается с места, убегая прочь так быстро, как это вообще возможно.       Он не знает, куда бежит, не знает, зачем — просто испытывает жгучую необходимость оказаться как можно дальше от этого места, там, где никто его не достанет.       Кацуки останавливается лишь тогда, когда над головой и позади смыкается густой лес, и наконец позволяет себе упасть на колени, упершись ладонями в землю, чувствуя, как лëгкие обжигает воздухом.       И тут же сотрясается в молчаливых рыданиях, давая волю всему накопившемуся негативу.       Бакуго редко плачет навзрыд. Он в принципе плачет редко, предпочитая выпускать пар другими, более энергичными способами, будь то игра на барабанах, тренировка или даже готовка.       Сейчас же он не боится быть услышанным, не боится, что кто-то увидит его в эту жалкую минуту слабости. Кацуки, уже раскрывший все свои тайны, не боится ничего. И жаждет одного лишь — исчезнуть к чертям собачьим, провалиться сквозь землю, чтобы больше не испытывать этого всего, чтобы не видеть потом взгляды одноклассников, не слышать их вопросы напрямую и разговоры за спиной.       Просто чтобы не существовать. Не быть чудовищем, которое испугалась даже повëрнутая на голову злодейка.       Лицо начинает неметь: отзвуки рыданий проходятся по нему рябью, оставляя после себя ощущение, похожее на белый шум. Горло сжимает настолько, что дышать уже тяжело, а глаза от всех вышедших слëз жжëт неумолимо.       — Нашëл.       За своим приступом истеричного самобичевания Бакуго даже не услышал шороха травы под ногами другого человека. Того единственного, кому сейчас не наплевать.       — Ты зачем так далеко ушëл? Я уже боялся тебя не найти.       В голосе Мидории нет той самой жалости, которую Кацуки сейчас так боится услышать, — лишь искреннее беспокойство.       Хочется что-нибудь ему ответить. Что-нибудь заведомо лживое, вроде «я в порядке», или же просто сгоряча послать его куда подальше.       Не потому что хочется, а потому что надо. Потому что Деку и так натерпелся, потому что хочется защитить его хотя бы от самого себя.       — Родной, — выдыхает Изуку, опускаясь на колени рядом с Бакуго и заключая его в осторожные объятия, ладонью скользя то по спине, то по волосам, перебирая руками, словно в попытках окружить Кацуки полностью, защитить от всего мира. — Всë хорошо, слышишь? Всë в порядке.       Бакуго замирает на несколько секунд, но затем обнимает Мидорию в ответ, вновь срываясь на плач.       Привыкший сам рыдать в чужое плечо, а не быть этим самым плечом, Деку теряется, закусывая губы, но лишь крепче прижимает Кацуки к себе, стараясь облегчить его боль хотя бы своим присутствием.       Как ни странно, это помогает. Бакуго успокаивается так же внезапно, как сорвался, и, выпутавшись из объятий, закуривает, отказываясь смотреть на Изуку. Тот и так услышал и увидел слишком много, не хочется, чтобы он видел ещë и покрасневшие от слëз глаза.       За первой сигаретой следует вторая, за второй — третья. Когда пальцы тянутся к четвëртой, Мидория уже отказывается оставаться в стороне.       — Каччан, хватит. Хочешь, чтобы тебе стало ещë хуже?       Хочет. Лишëнный возможности вредить себе любыми другими способами, Кацуки старается добить себя хотя бы этим. Но если Деку сказал, что хватит, значит, наверное, так оно и есть.       Добить себя можно будет потом, не у него на глазах.       Изуку снова мнëтся. По нему видно, что он хочет заговорить, но боится негативной реакции. Приходится брать ситуацию под свой контроль.       — Что?       — Каччан, я… Прости, что поднимаю эту тему, но…       Бакуго шумно выдыхает. Он уже заранее знает, о чëм именно Мидория хочет поговорить, но от разговора уходить не смеет, как бы ни хотелось.       — Ты не говорил мне про… вторую… попытку.       — Я и не планировал, — глухо отвечает Кацуки, по-прежнему глядя куда-то в землю перед собой. — Ты и так знаешь, насколько я жалкий.       — Ты не жалкий! Я просто… Могу я спросить, почему? Это снова из-за…       «Из-за меня» почти срывается с его губ. Бакуго пресекает это жестом, не позволяя договорить.       — Нет, причина другая, — он смотрит на свои пальцы, нервно усмехаясь, и качает головой. — Всë равно про вампиризм ты уже знаешь… Я тогда только-только начал восстанавливаться, ушëл даже в какое-то подобие ремиссии, потому что меня тогда отправили на терапию, на таблетки посадили, чтоб кукуха не ехала. Я, вроде как, потихоньку отходил, а потом… Случилось это.       Деку не смеет перебивать, слушает внимательно, ловя каждое слово, и от этого говорить лишь тяжелее.       Так страшно увидеть в его глазах жалость.       — На меня напали. Никогда бы, блять, не подумал, что со мной реально может произойти подобное, но я реально не смог с ними справиться. Потому что они были сильнее, потому что даже моя причуда, блять, на них не действовала! У них раны заживали просто мгновенно! Я тогда был уверен, что умру. Но нет, к сожалению, меня спасли.       Изуку давится воздухом, очевидно, из-за этого «к сожалению». Кацуки невесело усмехается.       — Не знаю, каким хуем это вообще вышло, но меня обратили. Вся эта сверхъестественная поебота оказалась реальной! И из-за того, что меня вовремя спасли, я теперь часть этой самой сверхъестественной поеботы. И я… я когда осознал это, меня конкретно накрыло от того, что я теперь реально, блять, чудовище. В самом что ни на есть прямом, сука, смысле, понимаешь? Я так долго и так яростно убеждал себя в том, что я чудовище, что на самом деле стал им. Иронично, не правда ли? На этой почве меня накрыло. Накрыло настолько, что первой мыслью было себя ëбнуть. Попытался. Всë зажило настолько быстро, что я толком даже понять не успел.       Мидория дрожит. Не рыдает, но дрожит и, кажется, даже не дышит. Бакуго не глядя находит его ладонь и сжимает в своей.       — Прости, что вывалил всë это на тебя. Я правда не хотел, чтобы ты знал.       — Спасибо, что рассказал, Каччан. Я правда ценю твоë доверие, и… — он мгновенно берëт себя в руки, сжимая свободною ладонь в кулак. —       Теперь, когда я знаю, что с тобой происходит, мне будет легче тебе помочь.       — Изуку…       — Каччан, я буду рядом, хочешь ты этого или нет. Я сделаю всë, что в моих силах, чтобы тебе стало лучше, хочешь ты этого или нет. Ты самый дорогой для меня человек, нравится тебе это или нет.       — Но я же чу…       — Если ты ещë хотя бы раз назовëшь себя чудовищем, я тебя ударю.       — Я даже не буду защищаться.       — Ты… — Деку судорожно выдыхает, вновь стискивая Кацуки в своих объятиях так крепко, как только может. — Ты дурак, дурак, дурак! Я никогда не сделаю тебе больно, понял?! Никогда!       — Понял я, понял, — Бакуго виновато опускает голову, обнимая Изуку в ответ. — Больше так не буду.       — Вот и молодец.       Несмотря на внеплановый нервный срыв, Кацуки чувствует себя лучше. Вновь благодаря тому, что Мидория рядом.       В лагерь приходится вернуться, несмотря на то, что делать этого не хочется совершенно. Но Бакуго просто принимает решение своих одноклассников игнорировать. Не важно, что они подумают. Не важно, что они скажут.       Пока Деку на его стороне, ему плевать на всë.       Ребята на самом деле его сторонятся: они вроде и пытаются делать вид, что ничего не произошло, но на Кацуки всë равно косятся боязливо. Это напрягает. Это раздражает.       Это, как бы трудно ни было признать, причиняет боль.       По пути в комнату Бакуго решает заглянуть на кухню, чтобы заварить чай, а потом спрятаться ото всех вместе с Изуку и восстановить потраченные за это утро нервы.       А по возвращении на улицу видит, как к Мидории, отвлечëнному на разглядывание какой-то чëртовой птицы, тянется рука.       Кружки с кипятком летят вниз, а Деку оказывается лежащим на земле всего за мгновение до того, как пальцы смыкаются на шее. Не его, но Кацуки, вновь разъярëнного настолько, что клыки и когти от чужих глаз уже не скрыть.       — Деку. В дом. Живо.       Впервые за последние несколько дней Бакуго обращается к нему не по имени. Потому что на это нет времени, потому что сейчас есть проблемы посерьëзнее.       Шигараки, к примеру, собственной персоной заявившийся в этот лагерь.       — Давно не виделись, блядина.       Кацуки уже даже не говорит — шипит, теперь в самом деле напоминая дикого зверя.       Раздаëтся хруст. Рука, сковавшая шею, выворачивается в обратную сторону, обнажая кость. Бакуго отскакивает на безопасное расстояние.       — Вообще-то, это было неприятно, — он потирает шею, глядя на то, как Томура держится за сломанную руку. — Скажи спасибо, что я еë тебе нахуй не оторвал.       — А ты… стал сильнее…       — Ага, а ещë выносливее. На меня теперь даже твоя причуда не действует. Прикольно, правда?       — Я бы сказал, что восхищëн, но…       — Но я говорю тебе завалить ебало, — Кацуки выдыхает, стараясь вернуться к безразличному спокойствию, но теперь это сделать в разы труднее, чем раньше. — Ты нахуя сюда заявился, ублюдок?       — Негоже так со старшими разговаривать.       — Негоже открывать рот без моего разрешения. На вопрос отвечай, гнида.       — Хотел лично убедиться в том, что Тога не преувеличивает, — злодей, видимо, желая сберечь силы, усаживается на землю. — Ты и правда восхитителен.       — Прости, я не принимаю комплименты от всяких уебанов, — Бакуго фыркает презрительно, скрестив руки на груди. — Убедился? Теперь ноги в… руку и съебался. Я не намерен тратить силы ещë и на тебя.       — А если не уйду? Что ты мне сделаешь?       — Мне повторить то же самое, что я уже сказал той припизднутой? Убью я тебя, дебил, убь-ю. Жестоко и безжалостно. Мне даже причуду использовать не нужно, чтобы стереть тебя в порошок.       — Ты слишком самоуверен, это тебя погубит.       Кацуки вздыхает, опускаясь на корточки перед врагом, и дружелюбно улыбается.       — Как же жаль, что мне похуй. Я не боюсь смерти, потому что она мне сейчас тупо не грозит. К сожалению для тебя.       — Зато тебе грозит смерть тех, кого ты любишь.       — Вот только я никого не люблю, — губы Бакуго, дрогнув, всë же расплываются в лживой улыбке. — Давай, попробуй запугать того, кто самостоятельно пустил свою жизнь по тотальной пизде. Я ничего не боюсь.       Злодей, не веря его словам, глухо смеëтся.       — Ты сам же раскрыл свою главную слабость, — его взгляд переходит с Кацуки на Изуку, выглядывающего из окна. — То, как ты защищаешь Мидорию… Заслуживает восхищения, знаешь.       — Ага, — улыбка Бакуго становится искренней, — я этого даже скрывать не буду. Но сильнее всего люди защищают именно свои слабые места, знаешь.       — Ты не человек.       — Пусть так. Это мне только на руку. Человечность помешала бы мне убивать любого, кто угрожает его безопасности. А ты, кстати, этим сейчас и занимаешься. Сечëшь?       — О, убьëшь меня прямо у него на глазах? И какого же мнения он будет о тебе после этого?       — Не важно, что он будет думать обо мне. Главное, что он будет цел.       — Ну как мы душевно сидим, — Шигараки снова посмеивается. — Такая уютная атмосфера, мы будто старые друзья.       — И ты, как и все мои друзья, неебически меня бесишь, — Кацуки вздыхает, поднимаясь на ноги. — Уëбывай. Тебе тут нечего делать.       — Ты так убедительно рассказывал мне о том, как хочешь меня убить, а теперь просто прогоняешь.       — Будь мы в другом месте, я бы с радостью тебя убил. Просто я не хочу, чтобы мои одноклассники видели во мне опасность.       — О, ты такой заботливый! Это так мило!       — Ебало на ноль. Я не убью тебя сейчас, но следующая наша с тобой встреча станет для тебя последней. Так что, если хочешь жить, постарайся сделать всë, чтобы не попадаться мне на глаза.       — Ты правда думаешь, что можешь ставить мне условия?       — Я правда думаю, что я ни на секунду не усомнюсь в моëм желании тебя убить, — Бакуго говорит спокойно, таким, впрочем, и являясь — даже клыки спрятались, не выказывая его настроения. — Так что да, я ставлю тебе условие. Если ты снова посмеешь подойти к Изуку или к кому-то из моих одноклассников, то я убью тебя в ту же секунду.       — Боюсь-боюсь.       Кацуки вздыхает, всего за мгновение оказываясь возле Томуры. Нога, прилетевшая ему в челюсть, заставляет упасть.       — Повтори.       Бакуго из себя не выходит, но хладнокровный тон держать уже не может, переходя на шипение, когда склоняется над злодеем, надавливая ногой на его шею.       — Не действуй мне на нервы, мразь, — Кацуки вновь отходит на пару шагов назад. — Уëбывай. И не смей заявляться сюда снова. В следующий раз я уже не буду заботиться о том, что обо мне подумают ребята.       Шигараки, шатаясь, поднимается с места.       — Мы ещë встретимся, Бакуго.       — Жду не дождусь!       Щелчок зажигалки разрезает тишину, повисшую после закрытия портала. Кацуки, зайдя за угол дома, падает на скамейку, устало прикрывая глаза.       — Каччан, ты в порядке?       И снова этот обеспокоенный тон. Бакуго едва заметно кивает.       — Всë хорошо. Но регенерация после причуды этого еблана пиздец как выматывает, знаешь.       Мидория опускается на землю рядом с Кацуки, утыкаясь лбом в его плечо.       — Спасибо, что спас меня.       — Я ничего не сделал.       — Ты буквально спас мне жизнь! Прекрати уже делать вид, будто это какой-то пустяк!       — Самое главное, что ты в порядке.       — Только благодаря тебе!       — Благодаря мне ты оказался в опасности! — Бакуго снова рычит, резко садясь. — Только не говори, что не понимаешь, почему он напал именно на тебя! Я подверг тебя опасности!       — Каччан, ты ведь ни в чëм не виноват… — Деку мгновенно поникает, вздыхая, и садится рядом с Кацуки, беря его ладонь в свою. — Да, я понимаю, что Шигараки пытался повлиять на тебя через меня, но в этом нет твоей вины. Тем более, ты ведь спас меня.       — Ты мог погибнуть.       — Но не погиб же!       — Я мог не успеть.       — Но успел же!       — Я пиздец как боюсь тебя потерять.       — Но не!.. — Изуку, не договорив, судорожно выдыхает, заключая Бакуго в объятия. — Каччан, всë хорошо. Ты меня не потеряешь. Пока ты рядом, мне ничего не угрожает.       — Угрожает. Из-за меня же…       — Ты сам сказал, что будешь защищать меня. Так что с тобой я в безопасности. Не вздумай с этим спорить.       — Да даже я сам для тебя опасен!       — Нет. Ты для меня нисколечко не опасен. Я это знаю. Я это чувствую, ясно тебе? Так что не смей закрываться от меня, не смей отдаляться, — Мидория мягко проводит ладонью по его плечу, в то же время касаясь губами другого. — Ты нужен мне, Каччан.       Кацуки стискивает зубы так сильно, что в ушах начинает звенеть, но всë-таки кивает, сдавшись.       — Я буду рядом. Но сейчас мне нужно отдохнуть, потому что этот пидорас из меня последние силы высосал.       — Конечно.       Деку часто кивает, выпуская Бакуго из своих объятий и позволяя ему встать.       — Если вдруг что-то произойдëт, сразу же буди меня, понял?       — Понял. Сладких снов, Каччан.       Кацуки в ответ только слабо кивает.       Проходя мимо одноклассников, он понимает: они видели всë от начала и до конца, они слышали всë, они теперь знают всë. Но сейчас он слишком измотан для того, чтобы хоть немного об этом беспокоиться.       Плевать. За излишнюю открытость Бакуго возненавидит себя потом.       Он падает на свою кровать лицом вниз, вырубаясь мгновенно.       После такой нервотрëпки обычно снятся кошмары, заставляющие просыпаться в холодном поту, резко садясь на кровати, прямо как в фильмах.       Кацуки не снится ничего. Пустота приятно обволакивает, заставляя раствориться в ней полностью, и из этих ощущений выбираться совершенно не хочется, но…       Он просыпается из-за шума, доносящегося из-за окна.       — Да прекратите вы вести себя, как ебаные идиоты! Вы сами всë видели! Он опасен для кого угодно, но точно не для нас! Вы несëте какой-то бред!       — Мина, успокойся. Мы понимаем, он твой друг, но ты не можешь отрицать возможности…       — Вот именно! Я знаю его лучше, чем вы! Так что я могу отрицать эту возможность! Могу и всë тут!       — Мидория, ну хоть ты скажи ей!       — А я-то что? — голос Деку звучит до ужаса непривычно. Слишком холодно и спокойно, будто это и не он вовсе. — Я в любом случае буду на его стороне. Мина абсолютно права, вы ведëте себя, как идиоты.       — Вот-вот! — Ашидо часто кивает, упирая кулаки в бока. — Вот скажите мне, что изменилось? Он вампир уже чëрт знает сколько, и кого из вас он тронул за это время, а? Кого он пытался, как вы, блять, выражаетесь, «сожрать» или ещë что-то в таком духе? Что изменилось после того, что вы узнали об этом, а?       — Да он даже без вампиризма опасен! — Минета повышает голос так, что другие ребята даже начинают на него шикать. — Сколько раз он угрожал мне? Всем нам? Да даже тебе, Мидория! Тебе он больше всего зла сделал, а ты его ещë и защищаешь?       — Лучше закрой рот.       — Да взгляни ты правде в глаза!       Минору даже моргнуть не успевает, как оказывается прижатым к стене высоко над землëй. Изуку, держащий его за воротник, даже не моргает.       — Ещë хотя бы одно слово в его сторону, и ты ой как пожалеешь. То, что было между нами с Каччаном, тебя не касается. Никого, кроме нас, это не касается. Так что не смей даже заикаться об этом, понял меня?       Минета в ответ кивает, начиная трястись, после чего его опускают на землю.       — А теперь все захлопнули рты и послушали меня, — Мидория говорит по-прежнему спокойно, но те, кто знает его достаточно хорошо, понимают: он в ярости. — Он не опасен. То, что вы думаете о нëм, — бред сивой кобылы. Если бы вы хоть немного подумали головой, то поняли бы это. Каччан сам говорил, что не хочет, чтобы вы его боялись, потому что он в самом деле не представляет для вас опасности. Если бы не он, я был бы уже мëртв.       — А я так и тусовалась бы с этими уродами из Лиги!       — Ага, только на вас обоих напали как раз из-за него.       — Может, я открою тебе Америку, Иида, но такова уж геройская жизнь. Всем нашим близким угрожает опасность, потому что злодеи легко могут добраться до нас, захватив в заложники нашу семью или друзей. И мы добровольно пошли на это, поступив в Академию. Такое может случиться абсолютно с каждым из вас. Думаете, он не винит себя за это? Думаете, ему плевать? Конечно, может, в ваших глазах он злой и безжалостный, но вы просто не знаете его. Вы не знаете, как он беспокоится о других.       — И он сам об этом говорил, вообще-то, — к разговору вдруг подключается Эйджиро, до этого наблюдавший за перепалкой одноклассников молча. — Он буквально запретил злодеям приближаться ко всем нам. Он угрожал Шигараки убить его, если он приблизится к кому-то из нас! И вам этого мало?       — Да ладно, он просто хотел произвести впечатление и обелить себя перед нами.       — Да он даже, блять, не знал, что мы наблюдаем! — Денки впервые повышает голос, кажется, не на шутку разозлившись. — Он видел только Мидорию! И то только потому, что Шигараки сам про него сказал!       — Вы защищаете его, потому что он ваш друг, это логично.       — Ну, мы с ним не дружим, — неожиданно подаëт голос Тодороки. — Но я на его стороне. Сами подумайте: если бы он в самом деле хотел причинить вред кому-то из нас, он бы сделал это давным-давно. Да, он постоянно орëт и ругается, но вы сами видели его в деле. В бою, во время опасности, он думает о других, а не о себе.       Медленно, но верно, ребята разделяются на два лагеря, как по мнениям, так и по положению в пространстве.       Бакуго, устав наблюдать за этими баталиями через окно, выходит из домика.       — Вы заебали орать, честное слово, — он вздыхает, окидывая взглядом одноклассников. — Сожгите меня уже на костре, хуй знает, кол осиновый мне в грудь вбейте, если вам так легче будет, но завалите уже ебальники или хотя бы орите там, где вас не слышно.       — Прости, Каччан, — Деку виновато улыбается, подходя ближе. — Мы совсем тебе поспать не дали, да?       — Всë в порядке. Просто немного заебало слушать, как вы спорите, плохой я или хороший или вообще пошëл я нахуй.       — Каччан.       — Если буду нужен — я в столовой. Хочу кофе.       Нормальных людей кофеин бодрит, придаëт им энергии. На Кацуки же он работает совершенно иначе: успокаивает, даже усыпляет немного.       Поэтому Бакуго пьëт кофе в любой непонятной ситуации. Да и в понятной тоже.       В столовой хорошо. Тут не слышно, как ребята спорят, снова и снова доказывая друг другу свою точку зрения и пытаясь друг друга перекричать. А когда в ушах появляются наушники, абстрагироваться от их разговоров получается ещë лучше.       Жаль, что тут нет барабанов или хотя бы боксëрской груши. Хочется как-то снять напряжение, чтобы оно не поглотило полностью.       — Каччан, ты в порядке?       Его голос слышен почему-то даже сквозь громкую музыку. Кацуки вынимает наушники, кивая.       — Чего-то такого я и ожидал. Прекратите уже спорить, а? Я правда ценю, что вы на моей стороне, но остальных вы всë равно не переубедите. Просто нервы зря потратите.       — Но они несправедливы по отношению к тебе!       — А вот я их понимаю, — Бакуго пожимает плечами, поднимаясь с места, чтобы через минуту вернуться назад, поставив перед Изуку кружку с чаем. — Я бы на их месте тоже мне не доверял.       — Но… Каччан, почему ты позволяешь так к себе относиться?       — А что, мне пойти и отпиздить их, чтобы они начали думать, что я хороший? Мне кажется, они лишь сильнее убедятся в обратном.       — Нет, но можно же поговорить!       — Они не поверят мне на слово. Я не могу заставить их доверять мне и, если честно, не горю желанием.       — Каччан, ты не заслуживаешь такого отношения!       — Да плевать. Я…       Кацуки замолкает, поджимая губы.       — Я думаю съебать отсюда.       — Что? Куда?       — Домой. Нам ещë полторы недели тут тусоваться. Мне кажется, будет лучше, если я уеду. Ребятам так будет спокойнее.       — А мне нет!       — Буду писать тебе каждые пять минут, чтобы ты сильно не скучал.       — Да не отпущу я тебя! Даже не надейся!       — А что ты сделаешь? Свяжешь меня, чтобы я не дëргался?       — Если понадобится, то… Каччан, не смотри на меня так!       — Как «так»?       — Будто думаешь о чëм-то непристойном!       — Ну, я и правда был бы не против, если бы ты меня связал, — задумчиво произносит Бакуго, отводя взгляд, но тут же негромко смеëтся, смотря на покрасневшего Мидорию. — Прости, прости.       — А ну не переводи тему! И не оставляй меня тут одного… Ну пожалуйста…       — Ты не будешь один, ты тут с друзьями, вообще-то. И с остальными придурками.       — Но мне нужен ты! Кого ещë я могу так много обнимать, а?       — Да кого угодно.       — Каччан, ты понимаешь, о чëм я, — Деку вздыхает, подсаживаясь чуть ближе. — Я сегодня с самого утра собирался поговорить с тобой об этом, но тут пиздец на пиздеце, так что возможности не было, поэтому мы поговорим сейчас!       Кацуки заинтересованно склоняет голову набок.       — Ты вчера просил меня повторить это на трезвую голову, чтобы ты точно был уверен в том, что я ни о чëм не пожалею. Так вот повторяю: я люблю тебя, я буду счастлив с тобой, я хочу быть с тобой. Будешь моим парнем?       Бакуго расплывается в глупой улыбке.       — Ты настолько не романтично предлагаешь мне встречаться, ну просто кошмар.       — Ну Каччан! Не смейся! Я серьёзно, вообще-то!       — Прости, — Кацуки улыбается чуть шире, кивая. — Я согласен. Обещаю сделать всë, чтобы тебе было хорошо со мной.       Изуку выдыхает судорожно, словно вот-вот собираясь заплакать, но тут же виснет на Бакуго, мягко целуя его в щëку.       — Теперь ты от меня не отвяжешься, — он пытается рассмеяться по-злодейски, но в итоге хихикает абсолютно мило. — Ну всë, Каччан мой парень, теперь можно помирать счастливым.       — Я тебе сейчас как дам!       Милая улыбка Мидории мгновенно перетекает в хитрую ухмылку.       — Правда дашь?       Кацуки сперва часто моргает, недоумевая, но, поняв суть шутки, легонько щипает Деку за бок.       — Дурак.       — Ну прости, прости, — Изуку вновь смеëтся, чуть отстраняясь и касаясь пальцами покрасневшей щеки Бакуго. — Ты так мило смущаешься.       — А ну замолчи!       — Не замолчу. И ничего ты мне не сделаешь, — Мидория улыбается шире, коротко целуя Кацуки в губы. — Я люблю тебя, Каччан.       — Я тоже люблю тебя, Изуку. Пиздец как сильно, на самом деле.       На самом деле, плевать, кто и что думает. Плевать, насколько сильный бардак в голове.       Пока рядом с тобой есть человек, способный заставить тебя улыбнуться даже после тяжëлого дня, засмеяться в голос даже тогда, когда ты совсем не в настроении, преодолеть можно всë, что угодно.