Тактическое наступление

      Руки у Горо гораздо мощнее, чем у Казухи, как бы это не звучало неправильно, учитывая происхождение Каэдэхары. Да и даже если взять во внимание простирающийся на всю внутреннюю сторону правой ладони ожог — все равно мягче, опрятнее и аккуратнее на вид, чем у генерала. Грубые и израненные пальцы, шрамы повсюду, на предплечьях, подле локтей. А ещё эта противная привычка грызть ногти, от которой они все неровные, а подушечки искусаны, с многочисленными мозолями, потертые, и последнее всё — от тетивы лука. Но, однако, ронину это и нравилось. Нравилась эта разница. Да, ныне, конечно, и его собственная кожа на ладонях стала огрубевшей от странствий и корабельного дела, от ожившего в его хватке меча, но вместе с этим была и кратно нежней, и к этим ладоням Горо любил прижаться щекою, прижаться так ласково-ласково, нежно-нежно, горячо и трепетно. А Казуха, со своими тонкими запястьями и бледною, тонкою кожей и длинными, плавными во всех своих движениях и проявлениях пальцами, все же мог позволить себе некоторые… вольности.              Снаружи обильно лил дождь, — привычное поведение для погоды на острове Ясиори, — в помещении полумрак, рассеиваемый одним только светом небольшого фонаря, что стоял на краешке стола, — как бы не скинуть его, — думает между делом Казуха, хоть разумом и телом он полностью был занят другим. Силуэты их мелькали и дрожали беспорядочно, ибо их то и дело беспокоили вспыхивающие за окнами яркие блики молний, сбивающие, приводящие тени в волнение, а самим им напоминающие о том, где они находятся и в какой ситуации. И что за дверью, за окнами, вообще- то, военный лагерь.              Со стола с характерным звуком падают различные карты и записи, бумаги и заметки, когда, придерживая Горо за бедра, Казуха усаживает его на столешницу. Тут же поддевает ткань на штанах кончиками пальцев, дотрагиваясь до выглядывающих, плотно прилегающих к коже бинтов, и под глухое фырканье своего партнёра, под его учащенные вдохи-выдохи где-то рядом с ухом, Каэдэхара сам горячо и протяжно вздыхает, прикрывая глаза, улавливая приятную дрожь всем своим телом. Чужую тоже. И чувствует, как руки, эти руки, мозолистые, подрагивающие от нахлынувшего волнения руки, — сжимают его плечи несильно, а на оголенном предплечье приземляется робкий, легкий поцелуй, а за ним второй и третий, четвертый… и Казуха уже сбивается со счета.              Гремит гром, ударяет в уши, снова сбивает с ритма их двоих, отрезвляет. Оба вздрагивают еле заметно, — Казуха чуточку сильнее, чуточку испуганнее, — ведь для него грома шум и молнии вспышка до сих пор как смерти предзнаменование, но он всё равно вместе с Горо усмешку небольшую давит из себя, перебинтованной рукою поглаживая партнёра за ушком, по всей видимости, утешая себя так.              — Я тоже соскучился, Горо, но… не считаешь, что нам обоим, особенно тебе, нужно отдохнуть? Ты и без того работал слишком много в последнее время, выкладываешься на полную, мне бы не хотелось отбирать у тебя последние силы на… это.       Вместо ответа генерал, оставив краткий укус на холодной щеке, фырчит снова. Но куда более недовольно, чем в прошлый раз, и уж точно не от удовольствия.              — Минутами ранее ты был смелее. Не оставляй меня с этими чувствами наедине, пожалуйста. Я хочу эту ночь, эту свободную ночь провести с тобой, пока могу, пока нам обоим это дозволено и возможно, пока я могу касаться тебя. Вот так.              И ладонь, что за плечо приобнимала, вводит в волосы его, хвост небрежный распуская, глубже в них забираясь, пробираясь, поглаживая.              — Но…              — Я тебя никуда не отпущу. Позволь мне… позволь мне хотя бы сейчас быть уверенным в своём намерении и желании. Отступать я не хочу. Но если ты… если ты действительно этого не хочешь, хорошо, скажи прямо, не прикрываясь заботой обо мне. Хорошо, Казуха? Прошу, будь честен.              Такая уверенность непривычна не только Казухе, но и самому Горо, и непривычна настолько, что голос компенсировал её крайней степенью собственной робости и смятения, какой генерал пытался избегать всеми силами, но рядом с Казухой ни чувств, ни радости, ни возбуждения, ни всеобщей их странной смеси — скрывать не получалось. А хвост, что смахнул со стола всё лишнее, — помимо таки того несчастного фонаря, — куда беспокойнее хозяина хвост, очень хорошо об этом говорил и без слов.       Непослушные пряди волос Казухи закрывают часть лица, пока голова склоняется ниже, желая убрать лишние элементы одежды с генерала, пока тот рукою тянется к лицу ронина, стараясь на время отодвинуть светлые волосы, чтобы не терять того контакта между ними, зрительного. Их взгляды встречаются вновь, когда Казуха чувствует грубоватые пальцы на коже своего лба, еле заметно улыбается, так по-спокойному в своей манере, убирая с бедер Горо пояс, накрывая ладонью его пах, сжимая. В ответ обеими руками к Казухе притягиваются, – обхватывая шею и прижимаясь плотнее, – протяжно выдохнув в сторону.       Под ладонью чувствуется напряжение, а краем глаза Казуха улавливает оживленные движения хвостом, что Горо никоим образом не мог унять. Но дразнить дальше он не шибко хотел, поэтому убрал руку, опускаясь чуть ниже, – на одно колено, – снимая с генерала обувь, а вслед за ней рукою снова тянется к штанам, осторожно и не спеша начиная стягивать их вниз, пока Горо опирается о стол ладонями, приподнимая бедра, чтобы позволить партнёру снять эту вещицу.       Довольный собой, Казуха осматривает генерала, который слегка продрог от того, что по теплому телу пробежался ветерок. Был ли это правда ветер или какие-то манипуляции со стороны анемо-парня — Горо так и не узнает, в любом случае это его только больше раздразнило, поэтому он спишет эту шалость на умения Казухи, что осторожно пальцами давит на грудь, призывая того опуститься спиной на стол. И Горо повинуется, хвост свой чуть отодвигая в бок, найдя более менее удобное положение и для спины тоже, вновь тяжело выдохнув уже в сторону потолка, судорожно, как только касается кожею холодной поверхности стола.       Казуха пробегается взглядом по телу Горо, любуется, чуть ухмыльнувшись. Рука с бинтами опускается вновь на пах, осторожно погладив, наблюдая как генерал выгибается, стискивает зубы чтобы не быть громким и не выдавать их присутствие здесь. Лишь тихое шипение проскальзывает сквозь плотно сжатые челюсти, следом тормозя ладонь, поднимая взгляд:       — Казуха…       Ронин тут же откликается, замирая на месте, пока генерал привстает, вновь сделав глубокий вздох и протягивается рукою к другой стороне стола, открывая на ощупь ящичек пониже, копаясь в нем хаотично, выискивая требуемую вещь, и вскоре находя, вновь выпрямляется, а пузырёк с неким маслянистым содержимым передаётся в руку Казухи.       — Не зря… Оставил здесь.       Спина падает обратно на стол, заставляя его прошипеть вновь, ведь поверхность успела немного остыть.       Снова их взгляды на долю секунд пересекаются, Казуха вынужден прервать их «гляделки», чтобы снять с себя часть кимоно, а затем и ослабить пояс на бедрах, снимая свои шорты и откидывая их на стул неподалеку. Где-то там и валялись сейчас штаны Горо.       И генерал теперь в ответ может взглянуть, бросить взгляд на Казуху, такой изучающий, запоминая каждую увиденную область, пока тот разбирается с полученным от Горо пузырьком, ловко открывая пробку и принюхиваясь. Генералу приходится нарушить это молчание, на всякий случай поясняя о содержании данной субстанции, что на удивление даже имела приятный запах:       — Очищенный концентрат слаймов… И масла сакуры.       На свои слова он получает удовлетворительный кивок, вслед за которым баночку Казуха берет рукой в бинтах, чуть опрокидывая вбок и выливая треть на свою ладонь, а вслед опускает руку, нанося прохладную склизкую жидкость на колечко мышц, немного, остальное же распределяет на себя, слегка вздрагивает и томно выдыхает, пока и сам Горо издает полу-стон от той же прохлады, но к которой довольно быстро привыкает, снова встречаясь взглядом с Казухой, который двигается ближе, упираясь в него и облизывает пересохшие губы, совсем шёпотом спрашивая:       — Я могу?       В ответ от Горо быстрые кивки, скорее не терпеливые даже. Его грудная клетка часто вздымается в тяжелом дыхании, и тело той близости требует, о которой оба скорее всего давно думали, да только всё никак момента не находилось, чтобы вот так вот остаться подольше наедине, насладиться и дорожить каждою минутой вместе, без слов почти даже.       И Казуха не медлит, но и не делает всё быстро. Он аккуратен, спокоен. Осторожно проталкивается в него лишь немного, и оба совершенно случайно выдают почти одинаковой тональности стон, мельком смотрят друг другу в глаза, а дальше Горо назад голову закидывает, открывая свою шею, позволяя Казухе касаться пальцами кожи, совсем нежно, без намека на какую-то жесткость.       Бедра делают ещё один толчок дальше, ронин дает генералу привыкнуть, следит за его реакцией и в ответ сплетает с тем пальцы, пока другая рука Казухи опускается на эрегированный член Горо, обхватывая ладонью, все так же не сильно, начиная движения делать верх-вниз, подстроившись под темп своих движений бедрами.       Горо натянут как струна, выгибается, насколько ему позволяет пластика тела и будто вот-вот струна лопнет, да нет, через несколько минут спина вновь касается стола, а из уст всё же слетает стон громче обычного, но вторая рука генерала тут же тянется ко рту и накрывает губы, чтобы не позволять себе более такой громкости.       Казуха в отличии от него справляется с задачей не превышать допустимую планку по звуку, стонет тихо, приоткрыв губы и смотря на Горо, как тот стонет в свою ладонь, а затем поднимает взгляд на ронина, замечает в полумраке его покрасневшие щёки и от очередного толчка скулит, ёрзает уже на столе, да только следит чтобы все же не опрокинуть фонарь. Впрочем, и его отсутствие не помешает им продолжить этот момент, только вот на улице и без того было уже поздно, а вдобавок еще и гроза, с которой уединенные до сих пор время от времени вздрагивали.       — Казуха…       — Горо…       И подобные высказывания продолжались время от времени, им нравилось стонать имена друг друга, протягивать их на языке, вместе с этим не отвлекаясь от самого процесса. Горо натягивался вновь, стоило Казухе лишь слегка замедлиться или сбиться с ритма, но он снова возвращался, синхронизировал движения рукой с тем, что делает бедрами, ускорялся, дразнил изредка того, но исключительно в целях того, чтобы еще больше раззадорить, обострить и без того оголенные эмоции и ощущения. С этим ронин справлялся на все сто, и удовлетворенные стоны Горо, – которые он очень старался глушить о свою ладонь, – были тому подтверждением.              

***

             — Казуха…       Этот оклик звучал скорее как просьба. Просьба о том, чтобы свои деяния тот не тормозил, доводил до конца и не дразнил. Горо искрился как разряды молнии, что ударяли на улице по земле, касался пальцами следов на своих ключицах, что оставил поневоле Казуха, и ещё потом несколько раз извинился нежными поцелуями.       На полу уже несколько минут валялась пустая склянка из под маслянистого состава, благо фонарь все еще догорал, не позволял окунуться во тьму.       — Пару минут.       Казуха целует того в подбородок, притягивает руками за бедра ближе к себе, и только лишь сейчас, – будто все это время экономил энергию, – начинает выпускать силы на то, чтобы довести их обоих до такого долгожданного приятного пика.       — Стой…       Горо отстраняется от поверхности стола, приподнимается, хватает ронина за шею ладонями, крепко обвивая и прижимаясь, прячется лицом у того в шее, ибо знает, в самый разгар концовки он не сможет себя заглушить должным образом, и ничего не спасет его лучше как шея партнера, что примет в себя весь лишний громкий звук.       Казуха в ответ упирается в его плечо, не кусает, лишь только изредка одаривает нежными поцелуями, чувствует что оба они на грани, им не хватает еще чуть-чуть, и эти «чуть-чуть» Казуха им обеспечивает, делает движения быстрее, резче, помогает слегка Горо своей рукой, пока не слышит как тот содрогается, впивается пальцами в шею, но это скорее было приятностью, и вместе с этим скулит, так приятно, не держа в себе это, доверяет весь этот спектр эмоций ронину и хаотично, – будто хочет извиниться, – целует того в место свежего укуса на ключице, чувствуя как и внутри него разливается теплая жидкость.       — Казу… — дыхание сбилось, сошло на нет, потребовалось время для того, чтобы снова вспомнить, как дышать. — ха…       — Горо.              И внезапная тишина, но только в этот раз вечно идущее с ней под руку чувство опустошения сменилось удовлетворительным ощущением… желанной заполненности. Оба так и застыли на время, друг с другом переплетенные — у них ещё будет момент для того, чтобы убрать последствия этой встречи, этого общего всплеска обоюдных эмоций.       Но сначала… Сначала нужно было до конца насладиться друг другом, запомнить послевкусие от каждого действа, насладиться этой ночью, что сегодня была беспокойной по-особенному, даже для вечно не затихающего острова гроз, где таковой была практически каждая. Да только потом сон у них, несмотря на это, будет спокойнее некуда, ведь наконец эту ночь они проведут вместе, рядышком. Сердце к сердцу. Чем Горо и грезил в моменты, когда вольный по натуре своей Каэдэхара, — Горо свыкнется, Горо смирится, Горо поймет, — из раза в раз покидал Иназуму. Покидал на долгое, неопределенное время.       Но также Горо знал: он обязательно вернется. Вернется, принеся с собой совершенно незнакомые запахи, незнакомые слова, стихотворения и отрывки из никогда ему не встречавшихся за всю его жизнь песен. Их же Казуха и будет напевать ему в полусне, прижимаясь крепко-крепко, приобнимая, пока оба они прячутся под одеялом от всего вокруг. Пока была такая возможность. Пока Горо не поднимется с рассветом осторожно-осторожно, чтоб не потревожить, не разбудить, и не покинет нагретое спальное место, конечно же, скрепя сердцем.