Один год

      Быть братом Кэйи — наказание само по себе, а быть его любовником — двойное, нет-нет, тройное наказание! Его характер всем вокруг кажется таким весёлым, открытым, общительным, но только Дилюк знает, как сильно душа у Альбериха изранена, выпотрошена и избита до какой-то почти невообразимой степени инвалидности. Именно Дилюк знает, как сильно его брату хочется тишины и спокойствия, банального человеческого понимания и тепла — он нашёл всё это в алкоголе, который, к сожалению, даже лейкопластыри не оставляет на сочащихся кровью ранах на следующее утро, но замечательно оставляет головную боль.       Рангвиндр порой сидит на подоконнике широком на кухне, поджав одну ногу к груди, смотрит на снег, который падает огромными хлопьями, заметая почти сразу следы прошедшего пару минут назад человека. Он каждый раз вздрагивает, когда чувствует, как его ногу, спущенную с подоконника, крепко обнимают, оставляя пару мелких поцелуев на икроножной мышце и забираясь замёрзшими пальцами под пижамные штаны в клеточку, чтобы кожу после улицы согреть: Дилюк-то тёплый, согретый не только домашней обстановкой, но и любовью, от которой он в прямом смысле не прочь будет сгореть, если это спасёт Альбериха. Рангвиндр шипит тихо от холода, дёргает недолго ногой, пытаясь выпутаться из этих оков, но это всё — игра в недотрогу, которым оставаться долго не получается, когда Кэйа свои глаза поднимает на него, смотря так горячо-преданно своим ледяным, как ветер за окном, взглядом. В такие моменты хочется спуститься к нему на пол, обнять крепко-крепко и прошептать о том, что Кэйа — беспросветный дурак, потому что до сих пор задерживается в универе, когда мог бы просто присоединиться к работе в компании своего погибшего приёмного отца, но он лишь каждый раз повторяет: «Это твоё дело, я не хочу быть лишним там. Будет лучше, если я останусь твоей опорой только в критических случаях».       Кэйа ласково перебирает огненные пряди в своих длинных пальцах, когда Дилюк засыпает на его коленях под чтение одной из лекций из универа — Альберих в очередной раз убеждается, что преподаватель рассказывает нудно очень, раз даже его терпеливый брат позволил себе провалиться в яму сна. Он продолжает зачитывать текст дальше, просто тише теперь, потому что знает, что тот проснуться может, если фоновый шум прекратится; лишь изредка лишает себя возможности мягкие волосы трогать, чтобы отметить что-то в конспекте и обратно коснуться подушечками пальцев почти шёлковых прядей, которые так всегда легко путаются по утрам, если случайно забыть лёгкую косичку завязать на ночь.       Прогулки по предновогоднему Мондштадту редко заканчиваются чем-то хорошим, потому что кто-то обязательно придёт домой почти насквозь мокрый из-за того, что его толкнули в сугроб, если честно, то обычно такое случается с Дилюком. Но есть и плюсы, несомненно: они выбирают вместе шарики для ёлки, хотя всё равно покупают искусственные шишки и фигурки на верёвочках, гирлянды и подарки для самых близких, не думая о том, чтобы дарить что-то друг другу, потому что давно уже ничего не дарят. В детстве они слишком много враждовали, а теперь просто неловко уже будет делать подарок спустя столько лет.       Кэйа считает самым главным подарком любовь, которая в его сердце разгорается сильнее каждый раз, когда он ловит строгий взгляд на себе, будучи пойманным за попыткой стащить кусочек торта Рагнвиндра, но тот всё равно смягчается, стоит ему увидеть невинную улыбку Альбериха, и под итог разрешает доесть этот последний, несчастный кусочек торта, который он не так уж сильно и любит. Он считает себя самым важным подарком в жизни Дилюка, смело заявляя об этом, но после всё же признаётся перед сном шёпотом, что может сделать немного больше для любимого брата и человека, чем делает сейчас, а в ответ получает лишь легко по лбу и какое-то забавное бурчание о том, что он делает уже достаточно много, оставаясь рядом в абсолютно любой момент их жизни.       У Рагнвиндра горячее сердце и холодные руки, которые он прячет в рукавах толстых свитеров даже дома. Его пальцы порой настолько замерзают, что Кэйа чудом успокаивает себя, чтобы не засунуть их под кипяток, чтобы просто согреть, и лишь кладёт себе на шею аккуратные ледяные кисти, накрывая своими, улыбается широко, смотря глазками-полумесяцами в чужие. Дилюк в такие моменты и сам не сдерживает тёплую улыбку аккуратную, подушечки немного сильнее сжимая на нежной медовой коже, и рвётся ладонями зарыться в чужие волосы на затылке, на что Альберих смеётся, позволяя согреть замёрзшие конечности на любой части своего горячего тела. Каждый его сантиметр действительно пылает, как кажется Дилюку, когда он укоризненно смотрит на капли воды на плечах, стоит Кэйе выйти из душа в одном лишь нижнем белье.       Они готовы задыхаться, когда возбуждение тугим узлом связывает не только низ живота, но и глотку, перекрывая почти весь кислород. Каждый их поцелуй напоминает детский спор, где всё равно появляется победитель, забирающий весь контроль на себя. Кэйа всегда спешит раздеться, чтобы дышать было проще, сгорать — тоже, а вот Дилюк каждый раз тянет, мнётся и ищет отговорку, чтобы не снимать что-то, но это лишь из вредности вселенской, которая подавляется одним простым движением: коленом, легко давящим на пах, где и без того тесно из-за обтягивающих джинс, которые, к слову, и стали причиной коротких и громких стонов. На утро не составляет труда восстановить каждое движение, каждый поцелуй и прикосновение по шее, запятнанной засосами, плечам и спине, где следов от ногтей достаточно много.       Готовка никогда не была и не станет любимым делом в этой квартире, потому что потом приходится убираться. В детстве было проще, когда готовила Аделина, но просить её готовить для взрослых людей, живущих самостоятельно в двушке — позорное занятие, как кажется обоим. Их счастьем стало, что руки у Дилюка из нужного места росли, что обучению совместной готовке помогло сильно, ведь питаться постоянно едой из доставки не хочется совершенно. Кэйа не слишком аккуратен, когда что-то мешает или даже режет, поэтому приходилось по началу накрывать его руки своими, чтобы показать, как всё же нужно, но терпение Рагнвиндра закончилось буквально на пятый раз — он тяжело вздохнул, кинул Альбериху тряпку и лишь попросил прибрать за собой нормально, чтобы хотя бы видимость порядка создать на их аккуратной кухне. Кэйе всегда мало абсолютно всего: прикосновений, слов, взглядов, встреч — поэтому он жмётся всем телом, мычит что-то на ухо тихо и смеётся почти шёпотом, кладя руки на талию. Он раскачивает их бёдрами медленно в такт мелодии, которую сам и напевает, и не прекращает даже тогда, когда Дилюк вздыхает почти обречённо от своей судьбы, хотя и не жалуется, потому что его всё устраивает более чем.       Они оба с трепетом смотря на надгробие Крепуса, когда приходят прибраться на его могиле. Оба помнят его заботливым отцом, которого слишком быстро убила болезнь. Её можно было бы вылечить, найди врачи её раньше. Рагнвиндр всегда смотрит долго на портрет отца, сжимая в руках цветы, которые он дарил своей жене — матери Дилюка, и, оставив небольшой букет на промерзшей из-за холодного ветра земле, обнимает крепко Альбериха, который об их общей утрате сожалеет не меньше, только не готов это показывать перед тем, кто помог ему обрести семью снова. Он только улыбается широко и надломлено и прикрывает глаза, стискивая в объятиях Дилюка.       Быть братом Кэйи — огромный труд, а быть его любовником — сплошное наслаждение. Его характер оказался самым лучшим из тех, какие Рагнвиндр когда-либо встречал, а душа у него тёплая и искренняя, вынуждающая довериться ещё раз и ещё, чтобы просто получить это доверие в ответ. Альберих — самый настоящий зашуганный дворовый кот, которого почти никогда не гладили в этой жизни, а Дилюк — заботливая старушка, которая приручила котёнка, показав ему новую жизнь. Он тянет брата за собой без слов, глядя только вперед, а сам сжимает руку крепко, лишь иногда поворачиваясь, чтобы убедиться, что тот не потерялся где-то по пути. Дилюк ведёт его под этими крупными снежными хлопьями в самый центр парка, чтобы просто толкнуть Кэйю в сугроб в качестве мести и улыбнуться необычайно широко и довольно от собственной выходки, а после оказаться в этой же куче снега, смеясь в унисон с человеком, с которым он уже завтра вступит в новый год их хорошей и яркой совместной жизни, которая началась совсем недавно: ровно год назад, в канун Нового Года.