Сможешь удержать?

— От тебя бесятиной тянет. Чёрные зрачки залились алым, проглядывая с полуоткрытых век — бросают вызов. На лице растянута улыбка, острые уголки зубов выступают с угрозой для жертвы. Взгляд больной, дикий, в нем тлеет обезумевшее пламя и в агонии выстраивают свой марш исчадие адового порока. — Закройся нахуй. Тонкие худощавые запястья тянутся к воротнику, тяжёлой хваткой передвигая ближе, ещё ближе, насколько только позволяют. А позволяли бесу много, даже иногда и чересчур, страшно было не угождать, а то поди прокленов нашепчет за спиной, да порчи наведёт. — Рогатого не приберешь? — Мешает чем-то? — Там… — Иллюзионист указывал за спину, там, где на пороге квартиры и в затворах невидимого обычным людям пространства находилась нечисть. Нечисть преследующая его на правах «прицепа». — Нагнетает. Чернокнижник аж развеселился, не свыкся его Илюша с чертовщиной, а с бесами-сталкерами и подавно, как говорил он: «Одного чудика я принять могу, а вот двое — многовато.». — Заткнись, не раздражай меня. — Напыщенно фыркнув, Череватый схватился сильнее за тёмный ворот рубашки мужчины, прислоняя его ухмыляющуюся физиономию ближе, заглядывая в самое низовство и ямы души. На такие вольности у иллюзиониста всегда есть что ответить, но был ли смысл? Илья знал, чернокнижник понимал только силу, пока носом его не ткнешь — не будет плясать под твою дудку. Этим и пользовался Ларионов: подавлял, ломал и приручал. Запястья были перехвачены, грубо впечатаны в изголовья кровати, с таким характерным страждущим стуком костяшек об деревянную панель. Болезненный стон. Вдавливая тело нижнего в кровать иллюзионист наклонялся к уху, проводя кончиком носа по щеке, затем переходя на скулу, вдыхая аромат нового одеколона и мускусный запах крови, ловя вздохи и шипение его маленького, как думал сам Илья, — чертёнка. Чертёнка который может и рожками забодать и хвостом мол плёткой побить. Злого, вредного, местами не тактичного, но такого обаятельного и крышесносного. — Сегодня играем по моим правилам.

***

— Подождите! Выбежав на лестничную клетку многоэтажного дома, Илья принялся быстро спускаться, перепрыгивая ступеньки и одновременно натягивая куртку. Подъезд не то чтобы старый, но едкий запах табачного дыма был ощутим слишком чётко. Отворилась металлическая дверь, мужчина вылетел на улицу чуть не споткнувшись об порог. Темно. Фонари работали с перебоями, не высказывая свой порядок прерывистого мигания. Осмотревшись по сторонам иллюзионист пытался вглядеться в кромешную темень, глаза искали этого наглого и самоуверенного парня, который пришёл, пофыркал, напугал, и ушёл. И у которого из-за Ильи не получилось довести работу до белого конверта. Где-то в глуби двора раздалась приглушенная, но такая отчетливая, порция отборного мата. Уголки губ быстро поползли вверх — нашёл. Ларионов метнулся в ту сторону, пробегая меж машин и деревьев, высматривая источник звука. Подъезд. Пролет. Ещё один подъезд. Кирпичная арка. Заворачивая за стену мужчину немного занесло, не рассчитав скорости и остроты угла. — Влад! В попыхах и шкереберть, но удалось, он догнал и обратил на себя внимание чернокнижника. Этот бес прям целый марафон устроил, Илья не мог вспомнить когда в последний раз за маленький период пробегал такую большую дистанцию, да ещё и с преградами в виде ступенек и блядских белых бордюров об которые он стёр подошву и носки своих кроссовок. Череватый стоял как вкопанный, смотря то на лицо его преследователя, то на руки, которые размахивали в попытке ухватиться за что-то. Стар Илюша уже, ему бы чаю, да под пледиком поспать, а не гоняться за какими-то чертями по тёмным улицам, но нет же, так ведь не интересно. А интерес в иллюзионисте разжечь трудновато и нудновато, не у каждого получится, это и повторял себе Ларионов день за днём собираясь на новые съёмки серий " Битва экстрасенсов ". — Пойдёмте. — Дыхание сбилось, голос был чуть грубее из-за резких наборов кислорода в лёгкие. — Куда? — На кладбище, коньяка отнесём.

***

Дорожка поцелуев спускается ниже: висок, скула, щека… Линия челюсти, подбородок. Губы практически не касаются кожи. Бережно, невесомо. Жёсткие волоски слегка покалывают, добавляя ещё больше веселья. Шея… Нервные дёрганье кадыка и стон. Вот оно. Кончик языка слегка дотрагивается — пробуя на вкус. Сладко. Выступает чуть больше, смелее, оставляя после себя влажную дорожку. — Быстрее. Холод в районе бедра. Шипение. Подушечки пальцев вырисовывают узоры, короткие ногти слегка вдавливая в тело. Скользят выше, оставляя после себя шлейф мурашек, затем также плавно возвращаются, в хаотичном порядке выбирая направление. — Хватит мучать… — Хриплый скулеж. Голос севший. Руки ползут вверх, цепляясь на шее, сдавливая и сжимая. Душат, но без намерения убить, скорее припугнуть. — Не дивись на мене бісом. Глаза блестят, сгорают в пламени. Резкий порыв ненависти, раздражения, затягивает пеленой, заслоняя все желания, эмоции, ощущения. Противное, противное чувство. Страх накрывает с головой, плещет из-за краёв обливая словно раз за разом холодной водой. Леденящий до глубины души, липкий, мерзкий страх… Выдох. Хватка ослабла. — Я не знаю что со мной… Горло пронзает кашель: гортанный, болезненный. Тихий хохот. Толик-алкашня и тут постарался, нашептал гадостей, поколдовал и мечется где-то сбоку, нравится издеваться над людьми, а над Череватым в особенности, а ещё лучше когда это происходит чужими руками, не пойман — не вор, как говорится. — Смотри на меня. Острая боль в пальце. Капельки крови стекают по фалангам, пачкая ладонь, оставляя багряный след с едким запахом металла. Череватый подвигается ближе, прикасаясь к чужому затылку, выводя закрученные линии кровью. — Не во имя… — Шепчет свою уже заученную искаженную молитву. Не разборчиво, но так завораживающе. — …нечисто духа святого… — Голос меняется, превращаясь от мягкого мурлыканья в грубый бас. — …уходи, уходи, уходи. Прикрывши глаза Илья запоминал ощущения, впечатывая где-то на корках сознания каждое слово. Тяжесть ослабла, назойливый шум и раздражение испарялись так же быстро как и появились. Тело становится ватным, голова идёт оборотом как от алкогольного опьянения. Легче. Намного легче дышать. Если бы Ларионов остался скептиком, он был бы уверен что у него кукуха уехала следом за крышей, но нет, не в этом случае, не в этом месте. Рука скользит по шее, оставляя размазанную красную дорожку, затем безвольно падает на кровать. Выдох. Отпустило. — Влад? — Зрачки беспорядочно бегают по лицу в надежде найти хоть какие-то отголоски. — Эй… Посмотри на меня. — Тело покрывается дрожью. Конечности не поддаются контролю нервно перебирая короткие прядки. В груди что-то защемило, так болезненно, так назойливо. Спас, в очередной раз, через боль, через страх, через слёзы, всегда спасал. Воздух будто поменялся, за свежестью и свободой следует удушающая пустота. Время утекает сквозь пальцы, и жизнь проходит словно сон. Неизбежно, неотвратимо. Так ведь? — Открой глаза. — Губы дотрагиваются кожи, с тремором, с горечью, но так чувственно, так нежно. — Давай. Ну же… — Мгновенья тянутся как вечность, но предела ей нет. Знакомо ли? Лёгкое дыхание. Слишком ощутимое на замёрзшей коже. Слабая улыбка промелькает на лице. — Моїми губами лікуй, лікуй себе… Мир вернул себе краски обратно.