Новогоднее настроение

— Хочешь булку? — внезапно говорю я и, шурша бумажным пакетом с выпечкой из ближайшего супермаркета, протягиваю Артёму теплое хачапури. Только сейчас я замечаю, что прервал его. Я уже давно не слушаю, что он говорит — не намеренно, просто мой мозг словно блокирует восприятие того, что мне невыносимо слышать. Я обращаю внимание на что угодно: вот серая белка скачет по сосне, ловко поднимаясь на самую верхушку искривленного дерева, вот ветер гонит сухие скрюченные дубовые листья по свежей и яркой декабрьской траве, и они крошатся на моих глазах, превращаясь в пыль. На ум приходит метафора — листья исчезают, как эта осень, в которую все изменилось. Да я поэт! Мне хочется посмеяться над собой, но не выходит, губы лишь болезненно дрожат и растягиваются в кривой усмешке. Я смотрю на огромную тусклую елку в центре парка, увешанную красными шарами, и кажется, будто именно эта аляповатая синтетическая пародия на новогоднее настроение вызвала мою насмешку. Я слышу голос Артёма будто издали, вижу его, но нечётко, только силуэт, только очертания его лица, движение его губ, взмахи руками, когда он взволнованно рассказывает мне о своем парне. Образ его расплывается, тает, расходится, голос отдаляется, но мне все равно больно, обида сжимает меня изнутри, хоть я совсем не слышу его слов, но знаю, о чем они. И вдруг я вспоминаю про булки. Спасительный шорох пакета заглушает звук голоса Артёма, и я облегченно достаю хачапури. Он прерывается и недоуменно смотрит. — Ну, давай! А себе что купил? — Да такую же, — бормочу я, раздумывая, доставать ли себе — аппетита нет. Теперь, когда Артём больше не говорит о своих любовных проблемах, я снова обретаю способность видеть его в деталях: голубые глаза, распахнутые, смотрят то на меня, то мне за плечо с интересом — наверное, опять белка скачет, темная прядь выбилась из-под капюшона толстовки и упала на лоб, на чуть румяной щеке слева тонкий порез от бритвы, колечко в ухе блеснуло, а где-то там, в тени, на шее прячется татушка, и тоже слева. Всегда хочу потрогать ее, до дрожи хочу, прямо хоть за руку себя хватай, чтобы удержаться. Артём откусывает хачапури, немного смущаясь под моим пристальным взглядом. Крошки слоеного теста срываются с его губ и легкими перышками падают на ворот черной куртки. Моя рука машинально тянется стряхнуть их, но я успеваю отдернуть ее в самом начале движения, почувствовав, как меня мгновенно обдает жаром и сразу отпускает. Но Артём замечает что-то и говорит, немного усмехаясь: — Ты какой-то нервный. Наверное, я достал тебя своими рассказами. Извини, ясно, что тебе неприятно слушать про мои гейские проблемы, — он качает головой, отводя глаза в сторону. — Нет, рассказывай! — стараюсь говорить уверенно и с позитивом. Ну ладно, не с позитивом, но хотя бы не вымученно. Кто-то должен выслушать его — кто, если не я? Мы ведь как братья почти, с детства дружим. Мне можно доверить сокровенное, я не посмеюсь, не предам. Артём скрывает свою ориентацию ото всех, только я да Лика, подруга наша, в курсе. Артём пожимает плечами, но больше не говорит. Взгляд его совсем гаснет, он пусто смотрит на тихую гладь пруда, на уток, опускает руку с булкой обессиленно, и хачапури едва не падает на землю. Он тоже не голоден, ему не до того. Эти отношения измучили его, и я не могу поверить, что это любовь. Мне кажется, я, как никто другой на этой планете, знаю, что значит любить его. Гребаный эксперт! Мне хочется сказать ему, чего он на самом деле достоин, шептать ему в ухо, ласково касаясь губами мочки, или кричать в лицо, тряся за воротник — как угодно, но сказать. Вместо этого опять усмехаюсь про себя, и бросаю в воду кусочек теста, отщипнув от своей булочки, глядя, как расходятся круги и утки бросаются к хлебу. Сколько раз мне хотелось поговорить с ним после того вечера у меня в квартире, когда мы сидели втроем и ржали, а потом Артём вдруг поднял захмелевшие глаза и выдал: — А знаете, я ведь гей! — он как будто улыбался, смеялся даже, но непроизвольно закрыл лицо ладонью — ему было страшно, и он не шутил. Мы заткнулись разом. В повисшей тишине Милалика ткнула в меня пальцем и спросила небрежно: — Он же бухой, да? Чего он сейчас сказал? Что-то мы не расслышали, Тём, — она посмотрела на Артёма, чьи глаза предательски блестели сквозь закрывающие их пальцы. Он, конечно, был пьян — он всегда напивается первым — но мы прекрасно все расслышали. Я был ошеломлен — да, это правильное слово. У меня аж в ушах зашумело, когда я всё это понял. Всё понял! Не про Артёма — про себя. Но сначала я спросил: — В смысле «гей»? — будто у этого слова много значений. — Тебе нравятся парни? О да, кэп, примерно это и хотел сказать Артём, набирая воздуха в грудь и раскрывая шире свои небесные очи, но я уже не давал ему, говоря без пауз — меня понесло: — Ты с кем-то встречаешься? Вы спите, что ли?! — мой голос непроизвольно повышался, я готов был хватать себя за глотку, чтобы остановить это, но моя чертова эмоциональность мне совсем не подчинялась, особенно спьяну. Судя по растерянному взгляду Артёма, отнявшего, наконец, ладонь от лица, я выглядел агрессивно. — Ну, нет, — тихо пролепетал он, — не спали пока. Он был совсем сбит с толку, как быстро разговор перешёл на интимные откровения, хотел что-то добавить, но не находил слов, просто смотрел на меня и вдыхал резко. — Как вы так встречаетесь, что не спите! — мой голос звучал то ли с желчью, то ли со злобой, но знал бы ты, Тёмка, что было у меня на душе в этот момент. Мне хотелось вскочить из-за стола, сметая посуду и полупустые пивные бутылки, схватить его за плечи и потрясти, заорав: «Что же ты наделал!». Меня охватило бессильное отчаяние. Никогда бы не поверил, что так может быть — за одну минуту, нет, за полминуты я понял, что все эти годы, все эти гребаные годы с первой тренировки во дворце я любил его. Меня трясло, мое сердце подскочило к горлу и просто дергалось в конвульсиях, а не билось — я любил его. Сейчас, прямо в этот момент, в эту секунду, когда смотрел на его встревоженное лицо. Я был помешан на нем, он был смыслом всей моей жизни, но я понял это только сейчас, когда он сказал, что нашел себе парня. Почему не меня? Мою грудь сжала обида, горечь, ревность — я не знаю, что это, но больше не было и дня, чтобы я не чувствовал этого, чтобы я дышал, как прежде. Я вздрогнул слишком резко, когда Лика легко пихнула меня кулаком в плечо, дружелюбно улыбаясь: — Ну чего докопался, спите — не спите! Без нас разберутся, — она подмигнула мне. И правда, чего это я. — Правильно, что рассказал нам, Тёмчик. Мы ж как братья! С этими словами она встала между нами и обняла обоих. Лика, вообще-то, девушка, и довольно красивая, но мы и правда, как братья. Не знаю, как часто Артём потом рассказывал ей о своем Димке, но мне рассказывал. Пока однажды я не сказал: — А может, мне прийти и дать этому мудаку в бубен? Это была ошибка. Глаза Тёмки вспыхнули, он нахмурился. — Если надо будет, я сам дам, спасибо, — он засмеялся. Действительно, чего это я. Артём не нуждается в моей защите. Да что там, он вообще больше не нуждается во мне. Я медленно исчезаю из его жизни так, словно по мне проходят ластиком. Но я еще могу выслушать об очередной унизительной выходке его парня. Я хороший слушатель: не комментирую, потому что если открою рот, меня понесет, но я не хочу ранить его. Я просто киваю головой, а образ Артёма тает перед моими глазами, расходится кругами на воде, его голос отдаляется — я не желаю этого, но мой мозг защищает мою психику, ведь иначе я реально убью Димку. Или себя. Но лишь бы не Артёма. Я искоса смотрю на него — ему плохо. Я хочу обнять его за плечи, прижаться носом к капюшону, закрыть глаза и не отпускать. Но я уже отпустил его. Задолго до того вечера на моей кухне. Я бросаю еще один кусок булки прямо в кучку уток, злорадно наблюдая, как они отталкивают друг друга. — В общем, я решил всё это закончить, — вдруг слышу печальный голос Артёма. Оборачиваюсь, не до конца понимая. — Что закончить? — Эти отношения… токсичные, — Артём любит такие слова, из психологии. Он машет рукой с деланым безразличием, а сам отворачивается куда-то в сторону, лицо его наполнено горечью. Я теряю дар речи и молю бога оставить мне хотя бы самообладание. Чтобы скрыть нечаянное злое ликование, я опускаю глаза. Так нельзя. Артёму плохо, ему больно. Я пытаюсь справиться с захлестнувшими чувствами и протягиваю руку к его вороту, поясняя: — Крошки. Стряхиваю, случайно касаясь его холодной щеки, а самовольная рука так и скользит туда, под капюшон. Загадаю под звон курантов в следующем году потрогать его татушку. Моё сердце стучит так гулко, что мне кажется, его слышит даже белка на верхушке сосны. Артём смущённо смеётся и опускает лицо, чтобы рассмотреть крошки на груди. — Я вечно, как свинья, — и сам начинает отряхивать куртку. Моя рука случайно касается его щеки с ямочкой, а его рука — моей. Я готов умереть. Мне кажется, я уже умираю, разве можно жить, совсем не дыша? Надо что-то сказать, чтобы легкие заработали. — А я думал, — мой голос такой хриплый, что я хочу прокашляться, но не до этого, — ты с Димкой будешь Новый год отмечать, в общаге. Артём удивлённо поднимает глаза. — Разве мы не у тебя соберёмся, как всегда? Нашей компашкой? Я улыбаюсь, как умалишённый. — Ты кого пригласишь? — он немного грустнеет. Неужели собирался прийти ко мне с этим говнюком? Я толерантный, конечно, но всему есть мера. — Может, ту, со второго курса? - продолжает Артём. Я даже не сразу понимаю, о ком он. — Нет, давайте сами по себе, без лишних людей, — отмахиваюсь. — Но Лика-то придет со своим Ильей, — Артём пожимает плечами. Плевать. На Лику, на Илью, на второкурсницу. У меня вдруг просыпается жуткий голод, а хачапури — такое вкусное. Я радуюсь, что не скормил уткам всё, и вгрызаюсь в его осыпающую крошками плоть. На большой елке зажгли огоньки гирлянд — их плохо видно при ярком солнце, но все равно это добавляет праздничной атмосферы. В моей голове начинают звенеть бубенцы и падать пушистый снег. В моей голове уже все по-другому. Даже осознание того, что я дерьмовый друг, не способно испортить мое настроение. Я невольно оглядываюсь, ища знакомых среди гуляющих вокруг людей. Наверное, это странно бродить по парку с парнем. Для Артёма это просто способ скоротать время между парами, а для меня — почти свидание. И мне кажется, что сейчас по моим разгорячённым щекам это понятно всем. Даже белке.