А в груди было так тепло...

В груди вязло нежное чувство, покрытое плотной коркой запрета. Он ещё не сходил с ума, чтобы позволить им вырваться, чтобы принять подобное. В конце концов, сколько ему уже было? Не маленький подросток, чтобы убиваться из-за любви, так ведь? Да и любовь ли? А в каком виде любовь? У мужчины напротив любовь... Исказилась. Изменилась. Со временем поменяв свой тон. И из них двоих подростком был несчастный Ло. Его дорогой малыш Ло. Чья нежная, сыновья любовь приобрела более интимный и постыдный вид. Со стороны это никаким образом не подавалось... Лишь глаза. Глубокие, чистые, полные солнечного света... Выдавали его голод и жажду, его страсть, желание. И Коразон заметил эти изменения слишком поздно. Кажется, Белльмере ему уже в нос тыкала этим фактом. Что ж, женщины всегда были к этому куда более внимательнее. Хотя, возможно, он уже знал об этом. Просто до последнего отвергал, не желая принимать... Будто проблема исчезнет благодаря такой настойчивости. А мальчик, съедаемый всем этим "злом", лишь тихо, совсем незаметно страдал. Ему всегда было мало этой бескрайней любви и заботы драгоценного Кора-сана. И его так смешила эта неуклюжая личность. Неповоротливый, огромный... Но такой добрый... И его карие глаза были с тонкой плёнкой печали на них, сверкали искренним счастьем. Ло вспоминал, воротил их прошлое... При первой встрече — всё кончилось ужасно. Он не представляет, какая сила воли требовалась для его Любимого, чтобы просто так вредить детям. Ближним. Ему. Выбросить из окна в кучу металлолома — уже тогда у мелкого, злобного существа появились причины, чтобы убить ненавистного Коразона семьи Донкихота. Но он бросил его так дважды. Угрюмое молчание, мерзкая ухмылка... Гадкая сигарета, зажатая между белыми зубами. И пускай тогда он и подгорел, жаль не до золотой корочки, всё равно это не утоляло его злобы. Почему. Почему такое бесполезное существо, как он, ещё живёт. В то время, как его невинный остров горел синим пламенем, где умерла Лами, его родители... Добрые, невинные... Почему он, а не они?! А после покушение. Он всадил ему нож в грудь — насквозь! Но это почти никак на него не повлияло... И он, бескрайне добрый, извинялся за это... Извинялся за то, что Ло его пырнул. Просил прощение, роняя горькие от спирта слёзы, за всю боль, что приносил. Но какая это была боль? Когда он ласково его укрывал? Когда гладил, закрывал своим пушистым пальто? Когда кормил его тем, что Ло был не против поесть, никогда не принуждая давиться? Это и были те страдания, что он нёс? И потому его дорогой Коразон упивался от горя и вины? От того, что не усмотрел за ребёнком, позволив малому замарать руки в крови? От того, что постоянно падал, получая всевозможные ранения, тем самым мешаясь? Где он во всём этом нашёл боль и страдания Ло? Разве он не должен жалеть себя самого — многострадального взрослого с детскими мозгами? Слишком серьёзный, не по годам смышлённый Ло. Оставался ребёнком из-за своего любопытства, из-за горьких слёз, которые с каждым днём становилось тяжелее сдерживать. Из-за хрупкого, слабого тела. И взрослая катастрофа, в лице коммандера морского дозора, а ещё и в личности Коразона в семье пиратов. Настолько добрый, что его нежными чувствами затапливало всего Трафальгара, столь голодного до любви и ласки. Сильный, храбрый, заботливый. И не было у старшего и отголоска гордости, которая была присуща всему будущему врачу. Он мстил за свои обиды долго, разрушительно, максимально мучительно. А он, как глупое дитя, даже если и обижался, то на считанные секунды. И трёхметровый бугай навернулся, идя к нему бесшумной походкой. Бесшумный человек. Так бы и умер без звука. Но Хирург смерти ему не позволит. Ему срочно требовались крепкие объятия. Которые навернувшийся был способен предоставить. Плечи высокого полёта приподнялись. Длинные, не от света сего, руки растянулись по всему периметру, теперь беря в обхват. В детстве он буквально сгребал Ватера в охапку, придерживая где попало. И дрались они обычно либо сидя-лёжа, либо у Коразона на руках. Дрались... Пфхах, эти перепалки лишь в эмоциональной форме считались как ссора — Кора грёбаный гигант, а он мелкий ублюдыш. Первый любит и бить не хочет, второй ненавидит, но слишком слаб для воздействия. Сейчас он прижимался к широкой и твёрдой груди, сжимая чёрное оперение в руках. И было так тепло в груди. Так тепло... Тепло.