Чахлое рождество

      Карен любит сидеть на пляже, щупать рыхлый влажный по зиме песок и наслаждаться воплями парящих над серой поверхностью воды чаек. Здесь она может наконец-то побыть в одиночестве — без Микки, без Белль, без постоянно замечаемого ею Гарри Гарденера. Обычно на побережье всегда дико дует, но именно канун Рождества подарил Карен легкий прохладный ветер, еле-еле путающийся в выцветших волосах. Когда то они были розовыми и вились, а не висели грязными слипшимися локонами.       Сбросив излюбленную белую потрепанную сумку, а за ней и такого же состояния куртку, Карен плюхнулась рядом и вытянула ноги, которые уже звенели от долгой ходьбы, вглядываясь в серое море. Весь Провинстаун такой — бесцветный и будто бы безжизненный, но если приглядеться чуть получше, то сразу видишь всю тьму и зло, которое крылось в шайке талантливых писателей, тату-мастеров и художников, периодически зимующих в прибрежном городке. Будучи честной с собой до конца, Карен ненавидит и презирает из них всех по-настоящему лишь Белль Нуар, куда более эгоистичную и кровожадную суку, чем остальные талантливые во всем городке.       Карен любит размышлять, погружаясь в себя. Она умела наблюдать, потому смогла составить мнение о каждом талантливом индивиде, которого встречала. Лесли Фельдман была доброй по натуре девушкой, нуждающаяся в чужом внимании и признании больше, чем кто-либо другой, и Карен за многое была ей благодарна. Лесли не брезговала впустить ее к себе в салон, когда были особо холодные дни, даже предлагала еду и горячий чай, иногда ненужную никому одежду, которую Карен с восторгом забирала. Гарри был глупым и наивным идиотом, которому как будто все равно, что скоро его семья полностью разрушится, а сам он останется если не в одиночестве, то с такой же эгоистичной дочуркой.       С Микки все было в разы сложнее. Карен действительно его любила, но как только тот принял таблетку, то все чересчур кардинально изменилось. Это было в его движениях, взглядах, речи и даже звуке шагов. Он стал другим, Карен не узнавала того Микки, в которого влюбилась. В это рождество она впервые осталась одна, ведь он уехал колесить по всему штату и непонятно когда вернется. Удрученная и обиженная, Карен не знала, что ей делать дальше, но под шум воды все эти вещи казались легче.       Только об одном из талантливых она не могла составить никакого четкого мнения. Поверхностное — возможно, но охарактеризовать его попросту не получалось. Шумный, дерзкий, с запасом пошлых и пассивно-агрессивных шуток, Остин казался скорее обиженным на жизнь ребенком, но не Карен его судить и беспокоиться о чересчур неестественном поведении молодого драматурга.       Она точно знала, что он скрывает в себе нечто большее, чем сборник подростковых подколов и постоянное закатывание глаз. Карен напряглась, вдруг услышав позади чьи-то шуршащие шаги по песку.       — Эй, Карен? — помяни дьявола, он и появится. Она не понимала, зачем Остин нашел ее, ведь вряд ли это лишь случайная встреча в самом безлюдном месте Провинстауна.       Карен вздергивает голову, когда драматург появляется в поле зрения слева от нее, но даже не встречается взглядом. Она также никогда не видела, чтобы Остин курил. Тем более Camel, Карен думала, что такие как он, зажравшиеся таланты, выкуривают лишь итальянские сигары высшего качества.       — Будешь? — удивляет ее Остин, протягивая полупустую пачку. Карен отрицательно качает головой, и Соммерс снова отворачивается в сторону моря, но ненадолго. Он садится рядом, совсем не задумываясь о своей одежде, непременно дорогой. Остин матерится на попавший в сапог песок, и Карен снова видит в нем того ребенка, который обычно выпивает с Белль в баре и насмехается над ней.       Но Белль здесь нет, позади нее не толпятся агрессивные жаждущие плоти Бледные, так что ему надо?       Они молчат долгие десять минут, Карен за это время успевает осмотреть Остина с головы до ног и обратно. Он выглядит каким-то помятым и очень-очень уставшим, настолько, что кажется, будто он прямо сейчас накренится и упадет на холодный песок, погрузившись в долгожданный сон.       — Чего тебе надо? — сквозь зубы шипит Карен, подозрительно щуря глаза. Она совсем немного надеется, что дрожит от десятиградусной температуры, а не от ужаса. Остин выкидывает бычок куда-то в песок и поворачивается к ней.       — Я не знаю… Поговорить? — он выуживает еще одну сигарету, кое как поджигает, с наслаждением затягивается. Карен качает головой, подтягивая ноги к себе и сгибая в коленях.       — Ты можешь поговорить с Белль, зачем тебе я?       — Карен, ты не глупая девочка. Может, убогая и неряшливая, грязная, — Остин хмыкает, — но точно не дура. Мы оба знаем, что чем меньше знает Сара, тем лучше мы живем.       — Мы? — выплевывает Карен, злобно скалясь, — никаких мы, зажравшийся ублюдок! Глотаешь таблетки как придурошный, строчишь свои драмы, упиваясь чужой кровью и что-то говоришь мне о проблемах?!       Она ожидает чего угодно, кроме звонкого смеха, когда Остин запрокидывает голову и кое как не давится затяжкой, судорожно выдыхая едкий дым.       — Как я и сказал, — пожимает плечами, — ты не такая, как твой бритый дружок, жадный до власти. Пойми, Карен, все мы принимаем «Музу» не чтобы жрать людей, но чтобы творить искусство.       — Многое ты знаешь о Микки, — цокает Карен.       — Нет, но точно знаю, что он вряд-ли вернется из своего импровизированного путешествия.       — Что?! Ты… — Карен чуть не вскакивает, но под разъедающим черным взглядом опускается обратно.       — Белль не даст ему больше убежать, — прерывается на затяжку. Голос от этого становится ниже, — мне жаль…       У Карен от удивления раскрываются глаза настолько, что тут же начинают болеть от отвратительной серости неба и такого же мертвого песка. Она теряет всякие слова, слезы невольно наворачиваются на глаза и Карен отворачивается, чтобы мельком их смахнуть.       — У тебя замечательные работы, — Остин уже умурдряется залезть к ней в сумку и вырыть незаконченные эскизы пляжа и портрет Микки, — но тебе нельзя пить «Музу».       Вторая сигарета улетает вслед за первой, но пачка теперь покоится в кармане надолго. Карен ничего не говорит, потому что слов не хватит, чтобы высказать все, что пронзило ее сердце цепями, а потом потянуло в разные стороны, разрывая на части с противным хлюпаньем.       — Гарри мертв, Микки скоро тоже, я буду следующим, Карен, — обреченно зашептал Остин, схватившись за отросшие волосы. Карен не хотелось его утешать, но не хотелось и насмехаться. Каждый из них заслужил это, — но это проблемы завтрашнего меня, правильно?       Риторический вопрос тонет в ленивых волнах. Остин отворачивается, чтобы что-то выудить из рюкзака, который Карен сперва совсем не заметила.       — С Рождеством, — он протягивает коробку дорогих красок и приличную сумму наличных. Карен смотрит минуту, две, Остин все еще не опускает руку, принципиально ожидая, когда она примет подарок, — это не розыгрыш и не насмехательство, Карен. Бери.       — Спасибо, — кивает наконец-то она и забирает подарки, тут же пряча их в сумку, подальше от глаз.       Может, они видятся в последний раз, но за этот небольшой разговор Карен поняла, что Остин не такой уж и безнадежный мудак, которым он выставлял себя каждую секунду жизни, дискредитируя себя пошлыми шутками.       С Рождеством. Первым и последним, в который Карен получает хоть что-то. Когда Остин что-то дарит, а не получает.