До конца света осталось...

      Это было так глупо. Откровенно говоря, это было опасно, но что Леоф мог сделать против глупого сердца? Которое так предательски сжимается каждый раз, когда он видит — думает — Годмана. Своего лучшего и самого близкого друга, немного наивного, но такого солнечного и искреннего. По-настоящему тёплого — если святые бессмертные действительно славят Зардушту подле его трона, то они должны быть такими, как Годман. Да и не только они…       Годман говорит о любви. Прославляет любовь и светится любовью. Добрая и светлая душа — неудивительно, что ашур снисходит к нему и укрывает своим покровительством. И Леоф смотрит со стороны, и всё внутри сжимается и плачет тёплыми, но стеклянными слезами. Ведь Годман не понимает. Не замечает. И для него Леоф всего лишь друг, ближайший и надёжнейший — но друг. И готов ли Леоф был пожертвовать этим? Подвергнуть опасности их дружбу, то единственное, что у него было?       Неразделённые чувства мучают, заставляя страдать в агонии непроходящей тоски. Сгорать в пламени, пряча постыдные мысли и тянущие фантазии. Терзаться несбыточным, пряча глубоко внутри даже от самого себя, чтобы затем днём делать вид, словно ничего не происходит. Улыбаться и шутить как обычно, ведь Годман солнце, как Леоф может разбить ему сердце или поставить в неловкое положение?       Горечь пожирает, а неразделённые чувства гасят радость. Это больно, мучительно больно, и Леоф не уверен, что ему хватит сил и дальше держать маску. А ведь Годман даже не замечает — и это к лучшему. Хватит и того, что сам Леоф ходит по тонкому льду греха и опасности. И потому, когда Годман сказал, что хочет остаться в этом богом селе, Леоф испытал… облегчение? Разочарование? Печаль?       Он не провожает Годмана взглядом. Отворачивается и уходит, чтобы больше никогда не оглядываться назад. Не вспоминать и не чувствовать — и потому он не отвечает на письма, но не может отказать себе в том, чтобы их читать. Разбивать себе сердце ещё больше, ведь разлука не принесла облегчения, но лишь тоску. Несбывшиеся несбыточные мечты о невозможном, и Леофу так тошно и горько. Возможно, если бы он был смелее?..       Теперь это не имеет значения. Письма Годмана приходят всё реже, пока не прекращаются вовсе — и Леоф успокаивает себя, что это к лучшему. У них давно собственные жизни, они давно взрослые мужчины, несущие бремя долга — ни к чему бередить старые раны.       Прежде чем они случайно встречаются вновь.