Вечно на грани падения

Назвать Клауса Майклсона Сатаной — было бы самым величайшим заблуждением любого, кто хотя бы слышал о первородном гибриде и, вероятно, последним, что он успел бы подумать, когда отчаянные последователи своего персонального короля свернули бы шею. Сатана, уверен Майклсон, давно упал перед ним колени, ударяясь лбом в тысячах поклонах у его вычищенных ботинках, в восхищении признавая — Никлаус самый плохой мальчик в списке у Санты, и самый лучший поставщик умерших в чистилище, изощряясь в своих убийствах лучше Теда Банди. Клаус щурит свои глаза, склоняет голову на один бок и с удовлетворением отмечает, что вот оно — он нашел идеальный оттенок алого, которого так не хватало его картине. Смягченный взгляд зелено-голубых глаз сместился на тело, лежащие подле мольберта, и Майклсон, с благодарностью кивает, склоняя голову перед неоценимой помощью его гувернантки, имя которой он даже мог не стараться вспомнить — он просто его не знал. — Спасибо, дорогуша. — Вот что значит — умереть ради искусства, — Клаус хохочет потрясающему умозаключению и, перешагнув безжизненное тело, ну она - то наверняка уже не против, решает, что за это было бы неплохо и выпить. Может быть, оставляя свой оттиск в углу картины, Клаус упомянет девушку как вдохновительницу, но отчасти он считает, что умереть ради ярких красок картины, становясь с ней единым целом — не такая уж плохая смерть, Клаус поступал и хуже. Он наливает себе выпить из припасенной, для вдохновения бутылки виски, стоящей на столике в углу, и еще раз оглядывает результат своей работы. Клаус пренебрегал многими вещами: честностью, умением держать своё слово, всем спектром человеческих чувств, морщась при любом упоминании о них и дергаясь в пренебрежении, но когда дело касалось картин, Клаус мог проявить терпимость, не свойственную ему, как существу особо вспыльчивому, он даже часами мог вести разговоры об искусстве с теми, кого считал низшей расой — людьми. Дверь бесшумно открывается, нарушая уединение, и ленивый взгляд Клауса скользит к вечернему гостю. В любой другой ситуации он бы кинул кисть для рисования так, что кончик бы с точностью вошел в сонную артерию или сердце, напоминания посетителю о манерах, но сегодня он был в хорошем настроении, располагавшим к тому, чтобы простить Мэддоксу, его посетителю, маленькую невоспитанность. Мэддокс — высокий широкоплечий мужчина, один из последователей Клауса, признавшим его как своего господина, вопреки мнению колдунов и ведьм из его ковена, ужасно погибших в трагедии, сгоревших живьем как во времена Салема. Мэддокс сам наложил заклятье, не позволявшее ведьмам покинуть дом, а Клаус бросил зажигалку, напомнив им перед смертью, что они сами сделали свой выбор, бросив неосторожное «Лучше умереть, чем быть с тобой на одной стороне». Колдун мазнул взглядом по мертвому телу прислужницы, не удивляясь тому, что видит. Жертв было так много, что впору к прочей недвижимости было завладеть крематорием, озеро Крейтер, так или иначе, скоро перестанет вмещать в себя горы трупов, оставленных Майклсоном в Орегоне. — Я нашел двойника. Клаус с минуту не меняется в лице, и Мэддокс неловко переступает с ноги на ногу. Найти двойника, снять проклятие — было давней целью Майклсона, открывавшей ему дальнейшие горизонты в создании собственной армии, окружая себя идеальными солдатами, созданных только с одной миссией: тушить очаги несогласных с мировым господством, подчиняя себе всех потусторонних созданий, именуя себя королем. Улыбка на губах Майклсона тянется так широко, что может показаться, будто тянут за веревочки. Ему хочется потребовать повторить, закинуть голову назад и звонко рассмеяться, а еще хочется тыкнуть сей фактом в гроб покойной матушки, обрекшей его на тысячилетняи страдания, сделав одну его сущность пассивной — это все равно, что оторвать кусок плоти: цельным ты уже не будешь. — Не будем заставлять мою девочку ждать. Клаус знал — Мэддокс не мог ошибаться. Майклсон просто не давал право на ошибку, вырывая сердце того, кто разочаровал его, публично демонстрируя каннибализм, откусывая добрый кусок плоти и заставляя всех смотреть. Подобная жестокость - ничто иное как чертово следствие от семейной драмы Майклсонов, но все, кто мог его упрекнуть в этом, заколоты и закрыты в гробах. Мэддокс коротко кивает и разворачивается, чтобы уйти и подготовить все к спешному отъезду в маленький городок — Мистик Фолс и сталкивается в дверях с темнокожей девушкой — Гретой. Он ухмыляется, окинув ведьму надменным взглядом, и кривит губы, не скрывая насмешки, пусть они и придерживались одной идеи, наивная Мартин верила, что чем шире расставит ноги перед гибридом, тем больше потенциал того, что он сделает её своей королевой, закрывая глаза на её абсолютную, как считал Мэддокс, бесполезность.       Вивиан резко садится в постели и открывает глаза, жадно хватая ртом воздух, так же жадно как подростки на вечеринке в Мистик-Гриль хватают пиво. Она бросает взгляд в окно: беспросветная тьма демонстративно напоминала, что сейчас глубокая ночь и до восхода солнца примерно столько же, сколько до состояния покоя Вивиан — бесконечно долго. Она с обреченным стоном валится обратно на подушки и переворачивается на живот, утыкаясь носом в мягкий матрас. Она бы совершенно не жаловалась, если бы каждая её бессонная ночь была бы связана с сексом с каким-то горячем парнем, как посмеиваясь, предполагают подруги, замечая темные круги под глазами Виви, но вовсе с непонятными снами, заставляющие её тревожно сжимать край одеяла в непонятном предчувствии чего-то плохого. Вообще, Вивиан не относилась к тем, кто верил в мистику, предчувствия, эзотерику и прочую чепуху. Она вполне верила в галлюцинации от препаратов, отдающихся в руки строго по рецепту, в тревожность, как следствие от адовой смеси препаратов с алкоголем, но она совершенно точно ни под каким предлогом, не поверит в то, что этот самый Никлаус Майклсон — не больше, чем плод воображения, не больше, чем плод больной фантазии на фоне рецидива. Его не существует, и, досчитывая до десяти про себя, Вивиан вполне себя в этом убеждает.