Мажор и стажер

- Кирилл Гречкин, - услышал Дима голос Игоря, - опять доставили… неймется ему. Дима оторвался от заполнения протокола. Но Гром махнул рукой – мол, занимайся своим делом. - Успеешь еще полюбоваться на мажорчика, - сказал он, - не в первый раз его задерживают. Но потом оглянулся на стажера и передумал: - Ладно, идем, протокол не сбежит, не молоко. Заодно полюбуешься на то, какой бывает контингент. В «обезьяннике» бушевал белобрысый паренек лет восемнадцати. - Не имеете права! Вы знаете, кто мой отец? Вот уволят, будете сортиры вокзальные мыть. Задержавшие его полицейские добродушно посмеивались: - А тебе этим заниматься не приходилось? А, Греча? - Где майор Гром? - Здесь, уже здесь. Кирилл прекратил буянить и с интересом уставился не столько на Игоря, сколько на сопровождавшего его Диму: - О-о-о, трщ майор, у вас пополнение. Поздравляю. Дима густо покраснел, Игорь хмыкнул. - Сейчас посажу в камеру к бомжам, Кирь. Хватит суету наводить. На черной майке мажора, обтягивающей его худое тело, была надпись «Главный суетолог». - Не надо к бомжам. Все норм, Игорь Константиныч. Кирилл прекратил кривляться, и с Игорем разговаривал уже нормальным тоном. - Это ваша вторая половинка? - Стажер Дима Дубин. Диме кажется, он произнес это слишком сурово, с какой-то напускной строгостью. Чтоб скрыть смущение. - А-а-а, тогда ла-адно. Гречкин улыбается во все грилзы, рот сверкает золотом. А Дима думает, дразнили ли этого мажорчика в школе «Гречкой», как его самого – «Дубиной». Димку дразнили в младших классах, потом перестали. Да и занятия каратэ тоже поспособствовали тому, что дразнильщиков и драчунов поубавилось. - Стажер, ты на мне взглядом дыру протрешь. Потом чем рассчитываться будешь, м? И Кирилл подмигнул Диме самым развязным образом. Игорь нахмурился и собирался, было, ответить напоминанием о камере с бомжами, но Дима ответил сам: - Ну, если так необходимо, то только натурой. Зарплата у стажеров не та, чтоб с мажорами чем-то иным расплачиваться за невидимые дырки. Гречкин снова явил миру золотые грилзы: - М, люблю блондинов. - Потому и сам обесцветился? Черные корни уже отросли, да и густые темные брови в сочетании с белобрысыми прядками явно давали знать о том, что мажор красил темные от природы волосы. Дима подумал, что они шли бы ему куда больше, чем обесцвеченная солома на голове. - Так, стажер, запиши анкетные данные задержанного и оформи все. А ты, - обратился Гром к Кириллу, - не выпендривайся слишком. - Он не будет, - вдруг ответил Дима. Дима писал данные, стараясь сосредоточиться на них и перестать разглядывать «Суетолога» Гречкина. И выбросить из головы то, что ему нравится в этом парне всё. И насмешливый взгляд серо-голубых глаз ( у самого Димы светло-серые), и худющие тонкие руки со следами сигаретных ожогов и тонкими шрамами под татуировками. И даже обесцвеченная шевелюра. И молния на ключице. Майка растянута, по нынешней моде, любуйся, сколько влезет. Дима и любуется, стараясь «не палиться». И замечает, что Кириллу это нравится. Он явно рисуется, разглядывая в свою очередь Диму. А тот не знает, что делать – уши пылают так, что скоро светиться начнут, инфракрасным излучением. И волосами не закроешь – вчера в парикмахерскую ходил. Дима снимает и протирает очки, чтоб на миг оторваться от созерцания худых плеч. Мысленно обзывает себя дураком и идиотом. И потом весь день, занимаясь рутинными делами, изо всех сил старается не думать про Кирилла. Того забирает отец – холеный бизнесмен с холодными глазами. Охранники усаживают непутевого Гречкина-младшего на заднее сиденье огромного «Джипа». А Дима смотрит в окно зачем-то… *** - Дим, приходи ко мне, футбол вместе посмотрим, - предлагает Игорь через несколько дней. - То есть, сначала поработаем, а потом можно и расслабиться. Чемпионат мира, как-никак. По дороге Дима покупает еду – помнит, что у Гром в холодильнике даже мышь не повесилась. Нечего ей делать в майорском холодильнике. Шаверму берет без картошки две и одну – с картошкой для себя. И, подумав, покупает в овощном еще кило яблок. Они такие краснобокие, круглые, даже на вид аппетитные. Дверь открывает Игорь с кухонным полотенцем на плече. Откуда-то из кухни доносятся запахи чего-то жареного. Дима решил, что по поводу повесившейся мыши погорячился. - Мой руки, и на кухню. Так как мыть их можно было в ванне, что стояла там же, в кухне, Дима прошел сразу туда. И увидел… Гречкина. Тот был в простой черной футболке, без всяких «Суетологов», волосы завязаны сзади в хвост. Он улыбнулся, и было видно, что грилзы свои он снял. Обычный мальчишка-студент. Вот только на костяшках ссадины, да новый ожог повыше запястья. - Ужин стряпаешь? - Ага. О, яблочки. Это я люблю. На тарелке лежали ломти поджаренного хлеба. - Вот, у трща Грома хлеб так засох, что им можно было стены разбивать. Мы с ним гренок нажарили. - Точнее, жарил ты, Кирюш. Молодец, справился. А говорил – не умею, не умею. Игорь относился к Гречкину… как к бестолковому младшему брату или племяннику. А Дима стоял с пакетом шавермы в руках и смотрел на Кирилла, не отводя взгляд. Думал, что тот снова начнет ехидничать. Но Кирилл лишь улыбнулся и достал чайные разнокалиберные чашки. - Заварку я купил с бергамотом. - Пойдет, - кивнул Дима. Заняться с бумагами так и не успели. Вскоре все трое сидели перед старым черно-белым телевизором в ожидании матча. - Откуда такой раритет? Из музея? – спросил Кир. - Почти что. Дедок один возле метро продавал, я пожалел, купил, домой приволок. Уже с месяц работает бесперебойно.       Дима с Игорем сидели на диване, а Кир устроился в кресле. От шавермы отказался, заявил, что такая гремучая смесь на пользу ему не пойдет. Зато сгрыз пару яблок и под строгим взглядом Грома нехотя сжевал еще пару гренок. И заснул, свернувшись в кресле. Увлеченные финалом чемпионата Игорь и Дима не сразу это заметили. А в перерыве Гром бросил на диван подушку и плед и легко переложил спящего Гречкина. Тот во сне что-то пробормотал и вытянулся во весь рост. - Он хороший мальчишка. Давно его знаю. Еще со времен, когда он в детскую комнату попадал к нам. Угоны, распитие спиртного, мелкое хулиганство. Отец деньги зашибает, а сын никому не нужен. И вздохнул. Вспомнилось собственно детство, ощущение ненужности собственному отцу. И тоже – без мамы. - Вот, теперь стараюсь как-то опекать… по мере возможности. Дима отчего-то снял очки и протер их краем рубашки. - А… сколько ему лет? - Девятнадцать, кажется. Ладно, пускай спит, давай смотреть. Едва матч закончился, Кирилл поднял голову с подушки. - Трщ майор, диван у вас херовый, но спится на нем охуенно. В смысле хорошо. - Еще бы плохо. Сколько раз ты уже ночевал на нем. И каждый раз говоришь, что высыпаешься оху.. отлично. Дима засобирался домой. И Гречкин вызвался подвезти. - Ни разу на ламбе не ездил, небось? А, стажер? - Куда уж нам, смертным, чай пить с сахаром, - в тон ему ответил тот. И уже во дворе дома, где жил Дима, Кир неожиданно попросил: - Дим, обними меня, а? Просто так. Можно? Голос Гречкина дрогнул, лицо исказила непонятная гримаса. Не то усмешка, не то боль. Дима, не раздумывая ни секунды, прижал его к себе. Почувствовал, какой он худющий, ребра проступали под кожей. И услышал, как часто-часто стучит сердце. На миг захлестнула щемящая жалость, как в детстве при виде бездомного котенка. - Кирюш… все хорошо, - шепотом сказал он. - Ага. Зашибись, какой пиздец, - шепотом ответил Гречкин. И, едва вышел из машины, она рванула в арку, оставив Диму в недоумении у двери парадной.