Шкетыш

      Ушли домой дневные воспитатели. В старшем отделении отбой всегда затягивался. То и дело после десяти кто-то выползал из комнаты и шел умываться или перебегал к соседям. Сегодня, в ночь на тридцать первое августа всё молчало и не шевелилось. В гробовой тишине не слышалось даже тихих перекатываний. Даже мобильник были глубоко выключены. Не скрипели металлические решетки на кроватях.       Люся свернулась клубочком под одеялом и нервно сопела. Спать в коротеньких шортах и футболке было невыносимо, но именно в таком виде ее загнала в кровать ночной воспитатель, отобрав теплую кофту, что бы не было соблазна снова закутаться в нее. Стрелки часов в коридоре отсчитывали без десяти одиннадцать.       Даже погода сегодня была не привычно пасмурно-холоданя, а ещё по-летнему теплая, точно последние предосенние деньки хотели попрощаться.       Люся разминала холодные руки. Глаза понемногу слипались, и наказывала невыносимая усталость. Иногда хочется спросить: а за что это вообще происходит? В чем виновата конкретно она в этой ситуации? Что сейчас Люся здесь, на этой чертовой скрипучей кровати под тонким одеялом. Одна. Она здесь одна, хотя в комнате ещё семь человек.       Ничего, осталось совсем немного, скоро Люся уйдет отсюда, до следующего лета, но весь это и без того невыносимо долго. Под кроватью валяется забираю до верху черная спортивная сумка. Так забавно, что все вещи, которые она нажила за четыре года уместились в одну сумку, вся жизнь.       По коридору зачавкали резиновые тапочки. Они прилипали к линолеуму и точно не хотели отклеиваться. Хлопнула дверь туалета, и снова наступила тишина.        Ночной воспитатель зашуршала где-то в самом начале коридора. Плотнее завернулись в покрывала старшие. Часы отбили одиннадцать.       Никогда не было так тихо, как в эту секунду. Тишина, звенящая и давящая, пробежалась по зданию и растворилась. Из туалета раздался нечеловеческий крик, точно от ужаса или боли. Он был таким громким, что кажется, дрогнули стекла в деревянных рамах. И с диким ревом из комнат хлынули ребята, натянув на голову покрывала, чтобы сразу не распознали.       Тишину раздавили и затоптали в пылящий линолеум. Крики, топот и грохот. Ребятя бегали, врезались друг в друга и рычали на все лады. Не вскочила только Люся. Младшим весело, старшим нечего терять. А ей? Нет, ей запретили. Почему? Потому что она старшая без выпуска. До восемнадцати ещё слишком долго, чтобы так просто распрощаться с этим зданием.       — Граната! Пли! — об пол кинули открытую бутылку шампуня.       — Да что вы творите! — чуть ли не плача прошептала воспитатель. В ее голосе не осталось ни капли былой уверенности.       Люся вышла в коридор, только призрак, босиком ступая на холодный пол. Ни покрывала, ни даже одежды толком, только майка и шорты. Она прошла в комнату воспитателя и стянула со стула свою кофту.       Шампунем облили всех. Особенно хорошо зашла мыльная мутная вода, которой стреляли из пластиковых бутылок.       Воспитатель металась между детьми, но так и ничего не сделала, только подливая масло в огонь. Между такими же «покрывальными» прошел Ваня в одних трусах, с полотенцем наперевес и весь перемазанный мылом и пастой. Длинные темны спутанные волосы сейчас казались почти белыми.       Из комнаты выскочил кто-то с бутылкой, окатил Люсю с Ваней и тут же скрылся в темном проёме одной из комнат.       — Сука — выругался Ваня, успев лишь хлестнуть покрывальщика полотенцем. В ногомойнике зажурчала вода. Душа не будет ещё до самого вечера завтрашнего дня, ходить в мыле тоже ужасно неприятно. Сидеть на плитке перед поддоном — то ещё унижение. Ещё недавно здесь отмывали Никитку, теперь нужно отмыться самим. Вода холодная, горячую дают только по расписанию.       — Вот, Люська, какое блядство. Столько шампуня извели. А ведь знаешь чё? Завтра придет Олег Владимирович, и у нас не хватит углов, чтобы всех расставить — Ваня почти хихикнул, подставлял голову под тонкую струю воды. Пены много, ее так просто и не смыть.       Люся сидит на краю ногомойника.       — Ты ведь завтра рано утром уезжаешь? До завтрака? — тихо спрашивает девочка.       Вот так глупо и закончился их выпуск, детской шалостью и беготней, за которую утром влетит.       — Даже не попрощаемся толком, да ладно, приходи ко мне в музучилище. Будем бухать как черти. Люся отмахнулась.       И так глупо сейчас сидеть за закрытой дверью вдвоем у ногомойника. Время близилось к половине первого ночи, ночи, нового дня, ночи, когда начинается следующий год.