Черти бегали по школе

Не все желания здесь сбывались. Нет, если Олень хотел пить, перед ним тотчас появлялось озерцо с чистой водой. Хотел есть – натыкался на сочную траву и сладкие ягоды земляники. Клонило в сон – и под ближайшей сосной в одно мгновение вырастал мягчайший мох, на который так и тянуло прилечь. Всё было так же, как в коричневой пустыне. И как в пустой квартире с набитым едой холодильником. Лишь с поправкой на то, что мальчик Лёшка не был мальчиком Лёшкой. Он мог пожелать превратиться в человека. Но это желание, каким бы сильным оно ни было, не исполнялось. Не получалось и вызвать (даже во сне) Синекота. То ли он не был могуществен в стране, где властвовал бородатый, то ли просто занят чем-то более важным, чем болтовня с превратившимся в рогатое лесное животное мальчишкой. Превратившимся или превращённым? Лёшка думал, что это не случайность, что без козней бородатого здесь не обошлось. А не его ли рук делом было и появление Криса в облике крысёнка? Его маленького приятеля сумели выручить из тесного звериного тельца родители. Может, и Лёшке помогут его папа и мама? Но байкер и его подружка не узнавали сына. И Синекот не появлялся. Разноцветные дни смывались акварельной краской в переливчатую палитру заката, а потом накатывала тёмно-лиловая ночь. Но он почти не видел ночи – олени рано ложатся спать. Когда он просыпался, всегда был рассвет. По сравнению с ярким закатом он смотрелся блёкло, небо лишь слегка розовело, и со дна реки поднимался раскалённый изнутри алый шар. Лёшка смотрел на солнце внимательно, но каждый раз, на секунду зажмурившись, нечаянно пропускал тот самый момент, когда шар словно переливался в желтую кляксу. Так прошло много времени. Но Лёшка всё не мог смириться с мыслью, что он мёртв, что останется здесь навсегда. Он всё отчаянней хотел домой, скучал по бабушке Веронике (хотя она ему и не родная бабушка, да не такая уж и бабушка на самом деле – совсем не старая ещё). И по ребятам из класса скучал. По всем одинаково, в классе у него не было близкого друга. Или… был? Один раз он не выдержал. Выскочил на берег реки, мотнул ветвистой головой и заорал во всю мочь: – Не хочу больше! Не хо-чу! Хотел заорать. Не получилось. Вместо человеческих слов из оленьего горла рванулся на простор гортанный звериный клич. Наверное, так трубят олени, вызывая противника на бой. Противник ответил. Олень-Лёшка услышал голос издалека. Но это не был голос второго оленя. Скорее, собачий вой на луну. (Или на солнце? Луны на здешнем небосводе не наблюдалось). Олень прокричал-протрубил ещё и ещё раз. Невидимый соперник отвечал воем и лёгким погавкиванием. Наверное, он рыл лапами землю, готовясь к битве. Олень не знал, так ли это, ему просто подумалось, что должно быть так. И он тоже попинал копытами речной берег, распаляя себя для будущей драки. И не стало ни реки, ни берега. Ни зелёной травы под копытами. Была асфальтом закатанная квадратная городская площадь. Посередине – статуя пса-кентавра с не то львиной, не то человеческой головой. С такой знакомой головой… Олень подошёл ближе и прочёл (с радостью осознавая, что хоть он и стал зверем лесным, но навыка в чтении не потерял) надпись на постаменте. «Полканъ», – было выбито на камне. – Это же собачье имя! – вслух удивился он. (Странно было и то, что голос его теперь прозвучал громко и ясно, чего ему не удавалось при «разговоре» с родителями). – Потом стало собачьим. А вначале было итальянское «поли кано» – «полупёс», – услышал он за спиной знакомый бархатный бас. Олень медленно повернул на голос тяжёлую из-за рогов голову. Он предполагал увидеть бородача. А увидел ещё одну точь-в-точь такую же статую. Нет, не статую! Это была не мёртвая бронзовая фигура, а живая, пахнущая псиной зверюга на кривых мохнатых лапах, с шеей, плавно переходящей в половинку человеческого тела, обернутого сверкающей на солнце кольчугой. Рыжая грива, переходящая в бороду, торчала из-под надвинутого по самые брови шлема. Мускулистые голые по локоть руки сжимали рукоятку здоровенного меча. – Вы же были человеком, – прошептал Олень. – Я думал, что памятник – это… ну, просто образ такой. Для таинственности. – Чему ты удивляешься? – ухмыльнулся в бороду Полкан. – Ведь ты сам можешь существовать в двух обликах, ребёнка и животного. Помнится, когда-то ты думал, что сражаться с врагом легче, чем уговаривать не понимающих тебя близких. Ты по-прежнему так считаешь? Олень кивнул. И его мальчишечья душа (или что там от неё осталось) ушла по тонким оленьим ногам в широкие оленьи копыта. – Попробуем, а?.. Меч со звоном ударился о рога. Олень отразил удар. Они долго бились. Солнце успело алым яблоком закатиться за горизонт, выпустить на небо лиловую ночь с россыпью жемчужных звёзд, а потом вновь неторопливо подняться в зенит. Городская площадь словно откатилась назад, уступив место чёрной земле с едва проклюнувшимися зелёными ростками. Олень начал уставать. Он не получил ни одной раны, но чувствовал, как ноют натруженные мышцы ног и шеи. А ещё очень хотелось пить. Но и Полкан, похоже, утомился. Помахай-ка тяжёлым оружием сутки кряду! Он бодро переминался вокруг Оленя на собачьих лапах, но дышал уже тяжело и с хрипотцой. Ни один из них не одерживал верх. Сколько ещё могло продолжаться сражение? Пока не надоест обоим? Пока тот, кто слабее, не попросит пощады? Полкану было легче – он сам себе и конь, и всадник. А Олень, наклоняя голову с единственным оружием – рогами – практически не видел, куда бьёт. То махал в пустоту, то натыкался на меч. Веточки рогов отлетали с треском. Было больно. А чуть поднимешь голову, чтобы разглядеть, где там Полкан, – и рискуешь подставить нежную шею под острый, как бритва, клинок. Эх, если бы сидел сейчас на его спине направляющий его, куда нужно, всадник! Олень не успел подумать об этом, как почувствовал на спине кого-то нетяжёлого, но уверенного и бойкого. Этот кто-то, наверное, был не взрослый – мальчишка, судя по тому, что ноша оказалась лёгкой. Он пришпорил оленьи бока твёрдыми пятками, ухватил за уши, поворачивая голову, указывая, куда бежать. И Лёшка-Олень с удовольствием подчинился воле невидимого наездника. Повернулся к Полкану боком, давая возможность тому, кто сидел у него на спине, скрестить своё оружие с мечом противника. Ух, как зазвенела, загудела тонкая и крепкая сталь! Искры взметнулись во вновь потемневшее небо. Искры, похожие на звёзды, – и стало казаться, что звёзд стало вдвое больше. Олень поглядел вверх. Прямо над его головой, загораживая вид на звёзды, висела тёмно-синяя тучка. Он подумал: сейчас хлынет дождь. Но, присмотревшись повнимательней, заметил на тучке чёрные полосы. Это лежал на воздухе, сердито поматывая взад-вперёд пушистым облачным хвостом, Синекот. Появился всё-таки… И наблюдает за дракой вместо того, чтобы помочь. Или… всё-таки помогает? Незаметно так. Сбрасывает сверху, как шерстяные шарики, комочки энергии. Полкан начал отступать, поджимая хвост и жалобно повизгивая. А у Оленя появилось то самое второе дыхание, о котором так много говорят спортсмены. Он быстро перебирал копытами, надвигаясь на противника. Всадник (он это чувствовал) уже не сидел верхом, а стоял на его спине, левой рукой цепляясь за рога. В правой он держал саблю. Но вот Полкан – видимо, из последних сил – прыгнул вперёд и вверх, взмахнул мечом. Невидимый Оленю всадник отразил удар. Он вышиб меч из рук врага и одновременно (непонятно, как это у него получилось) чиркнул своим клинком по лохматому собачьему боку. Вначале Оленю показалось, что сабля только краем слегка задела шерсть чудовища. Но вдруг в его боку открылась глубокая чёрная рана. «Сейчас хлынет кровь», – подумал он. И зажмурился.