Пока я тебя не спас

В последнее время мир для Ксавьера Торпа начал терять свою красочность и неповторимость, будто не осталось тех прежних юношеских (слабых) иллюзий о смысле и радости в его же существовании. Деревья уже не казались чем-то растительным, в их листьях и стволах Ксавьер способен был разглядеть лишь пластик, гору машинной краски. Они не были живыми, они не дышали. Царапины и потёртости на зданиях больше не были харизматичным доказательством времени и старины, свидетельством труда архитекторов, ныне они имели образ рухляти, которой давно пора исчезнуть окончательно. Люди постепенно тоже стали переходить от индивидуальных личностей до серой массовки, и этот переход Торпа пугал больше остальных. Остаться одному в монотонном лживом мире не хочется никому. Ему тоже. Да, все оказалось лучше, чем могло бы протекать, с учётом всех ментальных проблем у импровизированного художника. Обычно в не самых лучших условиях его здоровье портилось стремительно и крайне трудно поправимо, что (естественно) не радовало лицемерного отца. Держаться сейчас получилось гораздо проще, чем ранее. Единственной проблемой осталось, наверное, лишь наличие каникул, на которые весь Невермор разъедется по домам, оставив лишь парочку человек, не имеющих «дома» в скучном около-одиночестве. В их привычное число войдёт и Ксавьер. Ожидаемо. Помимо него не поедут и некоторые другие ученики, что было указано выше. И, казалось бы, проводить время с Бьянкой и вампирами — весьма заманчивое предложение, но, израненный морем последних неприятных событий, Торп предпочел бы общаться с кем-то более понимающим и комфортным для себя, в чье число не по своей вине Бьянка пока, увы, не входит. По старой традиции этот небольшой, любимый юношей круг общения из самых приятных ему людей имел свойство меняться. Никто не может быть постоянным, потому и мнение об одноклассниках менялось со временем то в лучшую, то в худшую сторону. Количество их тоже не стояло на месте. Сейчас, предполагаемо, «круг» состоит вообще из одного человека (если не считать множество тех, кого Ксавьер пока не смог узнать получше, но хочет этого; например Инид Синклер). И, к сожалению, этот человек отдыхать собирается не в академии, молча глядя на скучного рисующего нового соседа по комнате, а в кругу своей семьи и настоящих друзей. Немного обидно, но вполне ожидаемо. По крайней мере уже на данном этапе юноша смирился с отъездом своего лучшего друга и даже, несмотря на свою усталость в последнее время, вызвался помочь собрать чемоданы и, логично, проводить. Конечно, конкретно в данный момент это не наблюдается, ибо оба ученика просто сидят по разным углам комнаты и занимаются своими вещами — один мучается с набросками на столе, а другой, вроде как слушает музыку на своей кровати, краем глаза наблюдая за пополняющимся мусорным ведром. Стоит выкинуть скомканные куски блокнотной бумаги завтра. Наконец, тишина прерывается. — Что рисуешь? — Ты _тоже_ следишь за мной? — слегка шокированный вопросом от погружения в свои мысли грустно отшучивается Торп. — Просто наблюдаю, как наша комната превращается в свалку твоих бумажек, — сосед разводит руками в разные стороны и снимает свои наушники, показывая намерение продолжить полноценный уже диалог. Не слишком радует. — Не получается? — с более мягкой интонацией добавляет он. — Сам не видишь?.. Ладно, да, у меня не получается, — быть агрессивным к собеседнику, с которым через два дня придется расстаться на две недели минимум, не очень хочется. Пусть впечатления останутся более позитивными. Парень встаёт с кровати и подходит к изгою сзади, положив свои руки тому на плечи и наклонившись в бок, заглядывая тому прямо в лицо. Смущает достаточно сильно. — Может, отдохнёшь немного? — произносит это самым невинным и приятным своим тоном, напоминая о том, что он лучший-сожитель-в-мире. И, признаться честно, художнику это нравилось всегда. Наверное, подобная заботливость и сделала пребывание в академии конкретно с этим человеком в комнате настолько комфортным. Юноша отрывается от своих «рисунков» и поворачивает голову к собеседнику. — Аякс, ты… — что-то под ребрами начинает неприятно ныть. — Ксавьер, _ты_, — интонация названного утвердительная, значит, уверен в своих словах. — Пошли со мной валяться на кровати и смотреть на нашу пока ещё чистую комнату, — мягко улыбается. — Ладно, убедил, — Торп тоже слабо смеётся и кое-как вылезает из своего рабочего положения. Спина неожиданно отдает конкретной болью (чего хотел, сидя на одном месте, скрючившись, столь долгое время?). Юноша вымотанно стонет что-то под нос и детскими непрофессиональными движениями пытается исправить положение. Едва получается. Терпеливо дождавшись приятеля, Петрополус хватает того за рукав толстовки и тащит на свою постель, довольно заваливаясь, но не забывая придержать парня в воздухе какое-то время, чтобы не нанести тому новых увечий падением. По итогу они оба остаются на кровати, улегшись отчасти диагонально где-то в середине, отчего у Торпа ноги свисают с края. — Спорим, ты сам устал и просто искал предлог отойти. Скажи спасибо, что я так хорошо тебя знаю, — гордый собой Аякс поворачивается на бок лицом к Ксавьеру, оставляя между ними неприлично мало расстояния. — Просто ты хорошо убеждаешь. — Мог бы похвалить. — Хвалю, молодец, — художник поднимает руку и слабо хлопает соседа по плечу. Тот, похоже, становится более серьезным. Молчание вновь виснет на несколько долгих секунд, с каждой из коих по горгоне все больше и больше заметно, что он задумался явно о чем-то сложном и, предположительно, неприятном для себя. Процента на девяносто два Торп уверен, о чём именно. Это не радует, потому что обычно сложные мысли Аякса приводят его к плохим последствиям. И, как человек, не слишком развитый в области самопознания, он начинает воспринимать свои выводы слишком буквально. Один из тех, кому переходный возраст даётся слишком сложно. И на это откровенно больно смотреть. — А… М… Тебя что-то волнует в последнее время, что-ли? — резко приходит в себя Петрополус, выглядя слегка помято и, вероятно, решив избежать мрачных угрызений совести путем побега и отвлечения. Хорошо, что так. В нынешнем положении Ксавьер хотя бы может отчасти помочь и проконтролировать ситуацию. — С чего ты так решил?.. — Ты уже около недели не можешь ничего нарисовать… И выглядишь весьма… напряжённо, — улыбка с лица Аякса пропадает и под собственное описание подходит, скорее он. Задумавшись, другой юноша поворачивается на спину, вглядываясь куда-то в потолок, слабо освещаемый тусклой настольной лампой. — Просто… немного не получается. Знаешь, это нормально. Мне просто нужно заняться чем-то другим на время, — вообще, все озвученное по сути ложь. И сам Ксавьер это прекрасно понимает, однако огорчать слишком доверчивого и эмпатичного друга не стоит. Зная его, волноваться будет весь поезд, не выспется нормально, бедный. Торп чувствует, как его ладонь накрывает чужая, немного сжимая. Слегка непривычно, ведь горгона редко позволял себе близость с кем-то, боясь превратить в окаменелость. — Ты… Может, тогда не будешь по полдня торчать в комнате и рисовать? Если ты хочешь отдохнуть, конечно… — Аякс осторожно подползает к изгою и утыкается носом тому в шею. Ксавьер аккуратно приобнимает его в ответ. — Твои работы… Не обижайся, пожалуйста, но они в последнее время отличаются немного от предыдущих… Как бы… Они какие-то- — Фальшивые, знаю. Все нормально, я не обижаюсь. — Извини… — Ничего. В последнее время мне кажется, что весь мир фальшивый… — Торп поворачивается к собеседнику и полноценно теперь обхватывает его тело своими теперь нереалистично худыми руками и прижимается, жалко пытаясь раствориться в теплой редкой атмосфере. — Так и есть, наверное… Я тоже так думаю. Может, тебе пока просто не хватает впечатлений или типа того? — Может. Я мало что чувствую хорошего последние несколько месяцев, — Ксавьер вздыхает, а Петрополус гладит его по спине. — Рисуй плохое. Это же тоже работает, вроде. — Не хочу плохое… Мне придется опять по психологам бегать и таблетки пачками глотать… — в памяти проносятся откровенно неприятные воспоминания о том, как прошел ближайший год: в вечной нервотрёпке и отрезанности от действительного. Повторять подобное… даже представлять это страшно. Юноша поежился и больше прижался к своему приятелю. — Прости… Я забыл про это… — Не бери в голову. Ты не можешь знать все наперед- — Но я должен. — Замолчи. Если бы не усталость и не пригретость к положению, в котором сейчас оба юноши располагаются, Торп непременно передвинулся бы так, чтобы увидеть лицо Аякса (больше, чтобы Аякс увидел его лицо, конечно). Вечные попытки горгоны хоть как-то выделиться из толпы и угодить окружающим, хотя бы немного скомпенсировать свою выдуманную «проблемность» приносили вред не только ему, но и его близкому окружению, в которое слегка горделиво Ксавьер себя вписывал. Возможно, до конца понять чувства своего на первый взгляд простого соседа, у которого все на лбу написано, изгою не давало сильное противоречие во взглядах именно на главный комплекс Петрополуса — его дискомфортную способность оборачивать людей в камень. Может, из-за плохого восприятия собственной жизни, может, от не серьезного отношения к ней художник никогда и не боялся главной особенности горгон. Возможно, она звучала бы страшно при условии, что сработает навсегда, но отрезать себя от реальности на пару дней казалось заманчивой идеей. Вообще, подобный способ создания буквально живых скульптур звучал очень неплохим вдохновением и со стороны искусства, и со стороны криминалистики. По сути, используя время и силы правильно, преступник мог бы помочь себе, используя чары горгон. Впрочем, это больше походит уже на романтизацию. — Знаешь… ну, на самом деле мне нравились твои старые работы. В них прямо чувствовалась часть твоей души или типа того… Не знаю, как объяснить. Мало кому известно, но слабым местом любого художника, скульптора, писателя и прочего культурного деятеля является именно его творчество. Любая похвала приятна, похвала того, на что ты тратишь кучу своих сил и смысла, приятнее вдвойне. С рисунками это работает так же. Какими бы: простыми, сложными, ленивыми, цифровыми они не были, все равно затрачивают определенные ресурсы. И осознать, что затрачены они не зря, невероятно приятно. Для человека с излишней отстраненностью, вроде Ксавьера, особенно. Стыдно признавать, но его холсты и наброски за все пребывание в Неверморе видело человека три-четыре. Дома же этим мало интересовались, разве что для отца было выгодно упомянуть, что его популярный «лучший на свете» сыночек, оказывается, ещё и художественной деятельностью занимается. Какая прекрасная семья! Однако на самом деле, вне прессы и камер на старания Торпа младшего внимания никто не обращал. Может оно и к лучшему. Поэтому конкретно _сейчас_ (в период выгорания, вообще-то) услышать что-то приободряющее в сторону своего творчества оказалось очень неожиданно и желанно, гораздо-гораздо лучше всякого комплимента о характере и внешности (а это, между прочим, тоже относится к труду, ведь каждый сам над собой работает). К тому же, Аякс буквально _заметил_, что все эти рисуночки это не просто почиркушки на бумажках, а что-то более серьезное и душевное. Раньше подобное не доводилось слышать вообще, разве что в полубредовых мечтах перед сном. И, честно, узнав что-то такое от Петрополуса в первый раз (думаете, он бы не стал усыпать добрыми словами того, кем искренне восхищается?), Ксавьер был готов чуть ли не жизнь ему посвятить от радости и благодарности. Сейчас воспринимается уже привычнее, но не менее особенно. — Ты, правда, так считаешь? — нагло спрашивает, желая услышать то же самое, потому что, о боже, Ксавьер готов умолять о том, чтобы его работы хвалили. Чтобы это делал именно Аякс. — Да, конечно, ну… Они и сейчас прикольные, просто, как будто ты делал их лишь отчасти. Там нет твоих фирменных фишек, как раньше. Спасибо. Изгой, расслабившись, утыкается носом в чужую шапку, сразу чувствуя под ней некое шевеление, а потом и шипение — не любят змеи, когда к ним без разрешения лезут. Это приносит некий дискомфорт, и Торп хмурится, недовольно мыча что-то себе под нос. — Успокой их, — вполголоса произносит он, стуча своей рукой по спине соседа где-то в области лопатки. — Успокойтесь, — разумеется, не слушаются, но этого достаточно, чтобы оба ученика Невермора тихо и немного вымученно рассмеялись. — У тебя, наверное, оценки по рисованию в детстве хорошие были, да? — внезапно решает продолжить тему в другом направлении Петрополус. На лице его приятеля появляется грустная улыбка, вызванная неким приступом ностальгии по старым школьным временам, когда, будучи ребенком, Ксавьер до конца ещё не понял всю проблемность своего положения в жизни. Хочется вернуться, но лишь, чтобы как-то огородить этого неродного уже ребенка от всех проблем жестокого, безрадостного будущего. Жаль, нельзя. — Вообще-то… я никогда учительнице не нравился… Она мне всегда занижала, иногда даже пропуски ставила, хах, — успокоившись отвечает юноша, через пару секунд чувствуя, как из-под той же шапки какая-то слишком смелая особа пытается укусить его за губу. У нее выходит. С недовольным и быстрым «Твою ж» Торп вынужден отстраниться. — Аякс, они уже целуются со мной, сделай что-нибудь!.. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал, и они типа отстали? — Было бы славно. Опять смеются, но теперь погромче, чтобы скрыть явное смущение, присутствующее у обоих. В комнату закрадывается уголок неловкой тишины, но горгона вовремя берет все в свои руки. — А меня хвалили всегда. Я, похоже, в детстве что-то ещё умел, не то что сейчас, — говорит юноша и тут же неслабо получает по спине кулаком. — Ладно, прости-прости, молчу! — Я не это хочу услышать. Аякс раздражённо смотрит на собеседника, прикусывая губу. Явно не хочет произносить вслух, что от него требуют. Вот вам и один из самых популярных парней в академии, который в душе застрял в возрасте лет двенадцати и двух месяцев, когда его в другой школе унижали старшеклассники, за то что шапку носит в помещении, «как девчонка». Нет, наверное, наивный просто по характеру, поэтому себя сейчас так ведёт. Не могут же все оставаться настолько сложными, как сам Ксавьер, или же новенькая Уэнсдэй, или Бьянка. Не его это. — Слушай, ты же сам знаешь- — Давай-давай. Я не отстану. Петрополус раздражённо цокает и демонстративно закатывает глаза. — Я самый крутой и талантливый человек на планете, я просто очень скромный, а так за мной бы вся планета толпой бегала, доволен? — дождавшись, Торп улыбается. — Но, конечно, мне пока ещё очень далеко по крутости до своего лучшего друга, ай! Да за что опять?! — уже не улыбается. Горгона резко толкает художника к крою кровати, вынуждая того находиться в полувисящем положении. Ксавьер не теряется и ещё сильнее наклоняется назад, не забыв крепче схватить одежду Аякса, отчего второму теперь тоже грозит опасность оказаться внизу. Петрополус же, ошеломлённый таким стратегическим решением жертвования собой, не успевает вовремя среагировать, и оба изгоя с громким стуком сквозь болезненные стоны и парочку вскриков падают на пол. — Теперь мы оба в пропасти- — Якс, встань! Не дави! Уйди! — от боли в придавленной правой части груди теперь уже кричит Торп, закидывает голову назад для «лучшего доступа кислорода» и жалко пытается хлопать по телу своего соседа, чтобы тот сам сообразил. Ждать не приходится, пускай в мучениях время тянется гораздо медленнее, Петрополус на этот раз не тормозит и вскакивает с максимально возможной скоростью, шокированно придержав свои руки где-то около живота. Он молчит, видимо, не зная, что сказать, пока другой парень замирает на полу, царапая ногтями поверхность пола и молясь, чтобы страдания закончились побыстрее. Травма от собственноручно созданных когтей была получена относительно давно, обработана, к слову, тоже, но одних лишь собственных усилий, естественно, не хватит на полное заживление столь серьезных глубоких ран. Взять ещё и условие, что с их наличием Ксавьер умудрялся ходить на спортивные занятия, фехтование и на стрельбу из лука, не наложив даже элементарной повязки (откуда она у человека, который круглосуточно работает с маслом, правда?). Сейчас порезы, к счастью, постепенно начали затягиваться, но дискомфорт до сих пор причиняют неимоверный, к примеру: та же вымотанность постоянная. А сорок шесть секунд назад на эту самую больную травму вообще упал Петрополус, который, увы, весит не как пушинка. Конечно, он не виноват в этом (а сам думает об обратном, дурашка), просто менее больно от факта чистой совести соседа не становится от слова совсем. Проходит ещё пятьдесят восемь секунд, и Торпа немного отпускает. Окончательно вымотавшись, он умудряется растянуться на земле полностью без сил и поднимает измученный взгляд на лучшего друга. Лицо упомянутого, как открытая книга: губы в кровь от укусов, широко распахнутые глаза поблескивают, из-под съехавшей от экстремального «полета» шапки медленно выползают две змеи, а общую эмоцию можно охарактеризовать, как «немой ужас». — Прическу свою поправь, приятель… Разлохматилась… — хриплым голосом пытается отшутиться художник, не предпринимая никаких попыток подняться — с этим пока лучше повременить, иначе возможность заработать новый приступ окажется слишком уж большой. Аякс сначала не реагирует никак мгновения четыре, а потом все же вздрагивает, будто, только тогда осознав произошедшее, и быстрыми движениями возвращает головной убор на нужное место, засовывая всех его обитателей внутрь. — Ксавьер… — пораженно выдыхает горгона, продолжая ошеломленно смотреть на собеседника. — Изви… Нет, просто- Просто не лежи на полу, давай я помогу тебе… — он осторожно подходит к месту, на котором все происшествие и произошло, и аккуратно приподнимает изгоя за здоровое плечо, тот тоже на месте не лежит и обеими руками обхватывает шею парня. Медленно Петрополус начинает вставать, придерживая тело приятеля, чтобы тот не падал, и, вскоре Торпу всё-таки удается криво-косо встать на землю, все ещё сильно опираясь на горгону. Последний остаётся в таком положении ненадолго, показывая художнику, что дальнейших действий предпринимать пока не собирается. — Ты как?.. — Держусь… У меня там ничего не кровоточит? Посмотри, пожалуйста, — Ксавьер отклоняется назад, после чего сам Аякс снова прижимает его к себе. — У тебя зипка темная, я не вижу ничего. — Ну так, раздень меня и посмотри так. — Не в таком контексте, — юноша все же решает передвинуть на кровать своего израненного соседа и, оповестив того о своем решении, аккуратно доводит его до постели, помогая лечь, и устраивается рядом, явно приободрившись. Тот ещё развратник, видимо, хотя этим он не сильно отличается от Ксавьера. — Чё довольный такой? Мне твоя лампа в глаза светит… — художник жалобно произносит последние слова, поворачиваясь теперь на бок (все ещё предельно осторожно), и кладет свою руку на грудь собеседника. — Сам виноват… Наколдуй, чтобы твои бумажки ее выключили-и, — лениво отвечает горгона, второй раз за вечер бережно накрыв своей ладонью ладонь изгоя. — Не могу, пусть твои змейки лучше… Их больше. — Готов поспорить! Наша комната уже сама, как один огромный скомканный листочек. — Решил вспомнить. — Твоя вина. Торп раздражённо замолкает, придумывая новую реплику для спора, и параллельно кладет свою голову на чужое плечо, через три секунды чувствует, как Петрополус нежно зарывается пальцами в его мягкие волосы. Наконец, вдохновение посещает юношу, и он гордо продолжает спор. — А ты вообще-то забыл, что я кровью истекаю. — Оу, так ждёшь, что я тебя раздену? — Ты, когда заведён, невыносимый. Аякс обиженно кривит лицо и спихивает парня с себя под его недовольные фразы, встаёт с кровати и подходит к той чертовой настольной лампе, чтобы выключить ее уже, наконец. Только сам Ксавьер не сразу это понимает и сначала предполагает даже, что друг реально расстроился из-за его глупой шутки на не слишком приятную для любого человека тему. — Эй, ты куда?.. — Свет убрать хочу, — щелчок и комната погружается в семи секундную кромешную тьму. Когда покрасневшие от недосыпа глаза художника, наконец, привыкают к смене яркости, Петрополус уже оказывается рядом и укладывается в ту же позу, позволяя изгою устроиться на нем так же, как и минуту назад. — Я бы и сам сходил… — Не сомневаюсь. Отдыхай, пока есть возможность, дурачок, — горгона тепло смеётся, поглаживая почти мурлыкающего от удовольствия юношу по голове. — Что я без тебя делать буду… — Сеять хаос вокруг. Ну, серьезно, тебе стоило бы поспать нормально. И поесть, кстати, тоже. А-то выглядишь, как скелет, серьезно. После очередных шуточных слов Петрополуса на душе от чего-то становится грустно. Вернее, становится грустно от осознания, что самый лучший парень в мире всё-таки уедет, оставив Торпа в этой мрачной академии наедине со своими не менее мрачными мыслями. Да, как и повествовалось определенным количеством абзацев ранее, первый поступает абсолютно правильно, вырываясь из привычной колеи на небольшой промежуток времени. Возможно, художник просто завидует ему, а может, действительно огорчён тем, что как только начал выстраивать с его Аяксом какие-то нормальные взаимоотношения, только начал сближаться и открываться больше, только увидел эти жирные намеки взаимности, как вновь приходится расстаться, словно те старики несколько сотен лет назад подгадали время каникул именно для нынешнего момента. Осознавать это слишком обидно. Слишком. — Я буду скучать… — тихо и с определенной досадой произносит изгой, и для его соседа это срабатывает сигналом. — Ксавьер… Петрополус ладонью осторожно касается чужого подбородка, приподнимая к своеиу лицу. — Ксавьер, — более уверенно произносит он. — Я тоже буду очень скучать. Но не думай, что так избавляешься от меня. Я ещё буду звонить и писать тебе каждый день и проверять, все ли в порядке, — от столь трогательных речей даже Торп устоять не может и потому приподнимается, опираясь на чужую грудь и оставляя еле ощутимый поцелуй на щеке собеседника, а после довольно возвращается на свое прежнее место. — Я тебя обожаю. — Я тебя тоже… Они какое-то время ещё лежат в полной тишине, прерываемой лишь изредким шипением змей на голове Аякса, и просто наслаждаются редким моментом отдыха без всякой домашки или других посторонних проблем, вроде ряда убийств. Если честно, художник даже понемногу начинает погружаться в сон, тая от столь нежных действий приятеля, все ещё играющего с его локонами. Так бы все и закончилось, наверное, если бы не ряд проблем, таких как неудобный замок на толстовке и ещё кое-что. — М-м… Я вообще-то сегодня голову хотел помыть… — Не ври, ты вообще ничего не хотел, пока я тебя не спас.