Моя видимость

«и над холодными крышами, падаем как будто с небес вода, ты ведь не поверишь, но я всегда чувствую тебя душой…»

Район только назывался спальным, это Настя быстро поняла. Дома строились вокруг в огромный пыльный лабиринт, и были совершенно одинаковыми, будто старались запутать, но ребенка улиц сложно таким напугать. Окна серых коробок-многоэтажек светились яркими глазницами пластиковых окон, не мигая, пока во дворах вокруг слышался звон бутылок и хрипела ругань. То и дело стихийно взрывался пьяный, нестройный смех. Она старалась не думать о том, несется он вслед за июньским ветром или бьет ей в спину. Смехуечки да пиздахаханьки были бы этой ночью и у нее самой, но судьба любит рушить планы. Сил на то, чтоб пережить еще одну потасовку у нее не было, поэтому она надвинула плотный капюшон худи поглубже, и старалась смотреть исключительно под ноги. Ноги из-за противной слабости и острой боли в области ребер тоже слушались плохо, и девушка рисковала свалиться большой и усталой кучей на щербатый трещинами асфальт. Тяжелая первая капля упала на потертый кроссовок. Пыльному, пекущемуся до этого целый день на июньском солнце городу нужен был дождь, а Медведевой сейчас он был совсем не нужен, и она звучно выругалась. Барабанная дробь воды застучала вокруг, а до нужного дома оставалась еще пара поворотов. — Блядь, ну ты не могла поселиться поближе?! — Настя подняла голову вверх, вглядываясь в темное, уже затянутое тучами, ночное небо, — Или ты не мог подождать?! Небо промолчало, а дождь усилился. Девушка недовольно ускорила шаг, чувствуя, как закололо в боку. Раньше ей нравилось гулять по таким местам. Нравилось, когда бегали вокруг разномастные псы в ошейниках и без, когда хрустели под ногами бумажки и окурки, а непослушный ветер трепал отросшие волосы и листки бессмысленной рекламы, расклеенные вокруг. Многим это показалось бы грязным и некрасивым, но Настя трепетно любила мир панелек, не считая их бездушными и мертвыми. И панельки любили её в ответ. Любили также, как любили ее далеко на другом конце города бабуля с дедулей. Именно поэтому панельки пели для девушки звуками еще живого радио, кричали голосами настоящих людей без фальши и заоблачных амбиций, стучали звуками устаревшего во всем мире домино и открывающихся пивных бутылок. «Подъездная романтика со всеми вытекающими» — сказала как-то про это Лиза, а Даша усмехнулась, скорчив ей рожу. Внутри что-то слабо ёкнуло: ну нет, про Дашу сейчас лучше не думать. Где-то совсем рядом противно заорала кошка, и Медведева невольно вздрогнула. Кондуктор в трамвае с красными спинками сидений двадцать минут назад орала на нее, пролезшую без билета, примерно также. А Даша еще час назад орала совсем не так. Ну вот, опять вспомнила… Вокруг ближайшего к ней здания до невероятных по городским меркам размеров разросся одичавший палисадник. Некогда его ограничивал заборчик из крашеных покрышек, но природа взяла своё: краска облупилась, покрышки оплел вьюнок, а корни деревьев сломили асфальт и распростёрлись далеко по поросшему бурьяном пустырю, расширяя зону отчуждения. Спрятавшись от звучно льющей с неба воды под поздней, уже отцветающей сиренью, она тихо выругалась на промокшие так не вовремя сигареты и потерянную где-то зажигалку. Дождь полил стеной, создавая вокруг кокон из белого шума и завесы брызг, пробивавших плотный растительный купол. Запахи полнее раскрывались и легче разносились во влажном воздухе: медвяная с горчинкой акация схлестнулась со сладким шиповником и духом сырой земли, наполняя лёгкие до отказа. Мысли мялись как старые простыни, и до одури хотелось спать, но до подъезда Андрющенко оставалось совсем немного, так что она стиснула зубы и потащилась вперед. Невежливо, конечно, было ехать к ней без звонка, когда часы показывали половину первого ночи, но телефон предательски разрядился, а поехать к бабуле с разбитым лицом она не могла. «Приезжай в любое время, я тебе всегда рада, ты же знаешь» — услужливо подкинул мозг фразу с их прошлой встречи. Вот Настя и приехала. Заплеванный подъезд Лизы встретил ее скрипящей дверью без домофона, сырым запахом стен и мусоропровода. Лифт предсказуемо не работал, и она поднималась по ступенькам, чередуя шаги с тяжелыми вздохами. Третий этаж оказался весьма полезным: там она выдернула из горшка одинокий цветок герани. На остальных этажах до самого седьмого ничего кроме граффити и банальных слов из трех букв на стенах не встретилось. Коричневая дверь — старая, рассохшаяся, повидавшая на своём веку куда больше, чем она сама — стыдливо пыталась скрыть в темноте этажа щербины облупившейся краски, когда Медведева нажала на звонок, выжимая и из себя последние силы. Трещины на двери точно складывались в какое-то созвездие, но она так часто проебывала в школе астрономию, что не смогла его узнать. Замок щелкнул, и она оглянулась вниз на лестницу за секунду до того, как в полумраке появилась растрепанная Лизка с тёмными кругами под глазами. — Настя? — удивленно спросила она, облизывая губы, — Ты чего…тут? А Медведева сама бы очень хотела знать ответ на этот вопрос. В самом деле, чего она тут забыла? Тут, в районе на окраине, у квартиры подруги, с которой они видятся примерно раз в месяц. Тут, так далеко от ее привычной жизни, работы, Дашки… Девушка сложила в улыбке непослушные, потрескавшиеся губы и в шутовской манере вытащила из-за спины уже вялую герань на коротком стебле. — Эт тебе! — Спасибо… Лиза на пороге выглядела непривычно. Без черных спортивок и дурацких шапок, но в смешных носках и какая-то растрепанная. Она тянула за рукав старого свитера, а сама смотрела на нее с непередаваемым выражением на лице, будто силилась в полумраке подъезда разглядеть что-то. За спиной Насти шумели подъездные трубы и она, чтоб облегчить прищуренной Лизе задачу, сбросила с головы капюшон. Андрющенко нахмурилась, оглядывая рассеченную бровь: — Даша?..Это… Как назло, в горле слова после этого имени засохли, царапая глотку острыми краями изнутри, но промолчать было нельзя. — Дашины друзья, — нетерпеливо перебила Медведева, отводя взгляд, — Пустишь? Лиза словно опомнилась, отступая назад: — Конечно! Закрывая за собой блестящий металлический замок, Настя позволила себе расслабить плечи. — Снимай кроссовки и все мокрое. Полечу тебя.

***

Лиза с точностью до мельчайшей детали помнит, как они познакомились. Два года назад. Она тогда безбожно опаздывала в университет… Опаздывала и рылась в рюкзаке на крыльце здания, терпеливо снося все толчки плечами от прохожих, потому что чертов студенческий явно опять завалился за подкладку именно тогда, когда был так нужен. В очередной раз в спину ткнулась чья-то ладонь, и взбешенная девушка резко развернулась, готовясь выдать первому встречному информацию о том, на чем и как она вертела его возмущение, как вдруг: — Который час? — насмешливо, прокатывая на языке со сплитом все гласные легко-легко. «Который час ты ее ждала?» — пронеслось в голове, потому что возмущение испарилось в момент, а рюкзак почти выпал из непослушных, вмиг онемевших пальцев. Потому что это было немыслимо. Она была красивая. И не стыдно Лизе было за это банальное, дебильноватое «красивая» потому что девушка напротив была вне категорий, вне ценностных ориентиров, вне времени, блядь… От неё пахло снегом, хотя на улице стоял ветреный май, снегом пахло и недоверчивой, неяркой и колкой надеждой. Она не уходила, а спокойно стояла напротив и щурилась от слепящего солнца смешно. И ждала ответа. Лиза попыталась языком надавить на зубы, языком расцарапать нёбо в припадке смешном и остром, а не получалось нихуя, потому что дыхание перехватило разом и слова кончились как в идиотской книжке. — Зажигалку потеряла? Я свои тоже постоянно проебываю. Давай отойдем вон туда, там людей поменьше. Она смогла только кивнуть, и покорно пошла за белоснежной макушкой, спрятанной под кепкой козырьком назад, за затылком бритым и гулькой смешной. Кажется, она в ту секунду и на Голгофу бы за ней пошла. Девушка представляется Настей и подкуривает, неловко прижимая картонный стаканчик с кофе к себе запястьем одной руки, пряча огонек зажигалки и сигарету от ветра. Потом подкуривает и Лизе, от чего хочется немедленно ладонями чужие руки обхватить, чтоб чернила татуировок под трясущимися пальцами ощущались. — Сигарет что ли тоже с собой нет? Ну ты смешная, кис. «Кис» ёкает глубоко-глубоко и намертво, а Лиза, затянувшись в первый раз в жизни, смеется и что-то долго рассказывает, вызывая чужой хриплый, слишком громкий даже для оживленной улицы смех. Но это оказывается вдруг не важным, не нужным, когда к ним подходит, шаркая кедами, Даша. Лиза в эту секунду чувствует всего так много, что не чувствует нахуй ничего конкретного. Всё вдруг — слишком просто. Просто Настя, оказывается, её после университета ждала. Просто у Насти, оказывается, есть девочка. — Привет, — девочка протянула тогда губы для поцелуя, но Настя только прижала ее к плечу неловко, будто не заметила этого и отстранилась, протягивая ей стаканчик. — Привет. Кофе — тебе. Подождешь, я покурю? Лиза закашлялась, как-то слишком сильно затянувшись. Это с непривычки. — Лиза — Дашенька. Мы только что познакомились, она классная девчонка, — представила их как-то поспешно Настя тогда, словно отвлекая внимание. Дашенька была красивой, и Лиза невольно усмехнулась, даже не пытаясь себя с девочкой сравнить, проигрывая по всем пунктам заранее. Она вся была какая-то мягкая, теплая и нежная. У Дашеньки были широкие бедра и четкая талия. Из-под её короткой юбки тянулись татуированные ноги в сетчатых колготках, чуть полноватые руки обхватывали лямку рюкзака. Они с Медведевой гармонично смотрелись вместе, и чтоб это не анализировать, Андрющенко жестом попросила у неловко качающейся на носках Насти вторую сигарету. Мимо тянулись студенты, Даша то и дело кивала кому-то из них, неспешно потягивая кофе, сдувая с лица тяжелые, длинные пряди каштановых волос. Окинув её фигуру оценивающим взглядом, Настя скинула с плеч тяжелую кожаную куртку — Лиза на секунду залипла на чужих открывшихся предплечьях — и передала девушке. — Это зачем? Андрющенко чуть не крикнула: «Надень, дура, тебя же она просит». А Настя отвела глаза: — В машине на колени бросишь. Скажешь, что замерзла. Красивое лицо девушки помрачнело, а почти полный стаканчик полетел в стоящую рядом урну, и Лиза с сожалением проводила его взглядом. — Ты не одна? — Они мои друзья! Шумно выдохнув через нос, Даша остервенело закивала и отвернулась, а когда на обтянутое тонкой рубашкой плечо легла татуированная ладонь, она нервно дернулась, сбрасывая руку Медведевой: — Опять будем врать, что я твоя сестра? Настя поморщилась, а Лиза передумала уходить, прислушиваясь к диалогу, тон которого накалялся: — Прекрати, — девушка сжала переносицу пальцами и покачала головой. — Насть, сколько можно? — Мы что, опять за старое? Ты обещала не трахать мне мозг, тем более, мы не одни, — вскинулись темные глаза на Дашу, а потом скользнули по фигуре Лизы, которая всем своим видом пыталась изобразить равнодушную кирпичную стену, но не упускала ни слова. — Хорошо, — Дашенька рванула куртку, натягивая, а потом вдруг остановилась и решительно выпалила: — Меня твой Макс звал в кальянную вчера. Я не хотела тебе говорить. Нахмуренная Настя выдохнула сквозь зубы: — Я разберусь. — Да? И как? — у девочки вырвался нервный смешок, — Скажешь, что у меня мамочка строгая? — Хватит! — А что? Тебе же такое нравится!.. Перепалка тогда на этом не закончилась, пока Настя не отволокла Дашу, уже на грани истерики, к одной из машин на парковке, в извиняющемся жесте разведя перед этим руками. Лиза выдавила сочувственную улыбку. Сигарета в руке дотлела до фильтра, она даже обожгла пальцы. На лекцию идти было бессмысленно, как и думать о своей новой знакомой. Но если с философией Андрющенко что-то порешала, то с тоской под ребрами так и не смогла. Когда они встретились во второй раз, Лиза сказала Медведевой, что бросила курить, тайно надеясь, что она тоже бросила, но Дашенька в сердце ее теперь уже подруги поселилась прочно. А у Лизы от одного звука чужого голоса до сих пор замирал пульс. А Лиза влюбилась. Крепко и по-настоящему. В эту шалую, взбалмошную и отчаянную. В этот пирсинг на губах и бровях — у меня еще есть, хочешь, покажу, где — в эти волосы до цвета пепельной седины выжженные, в эту походку пацанскую и широкую спину. На каждой встрече нежность у нее внутри Балтийским морем плещется, но выплеснуться ей нельзя дать, потому что Лиза хороший друг. Хороший друг, маскирующий чувства в доброту. Поэтому мокрая, продрогшая и кем-то побитая Настя на ее пороге — это выстрел в затылок. Поэтому ничего хорошего о тех, кто ее до этого состояния довел, Лиза не думает.

***

— А потом приехали три чувака и назвались ее друзьями. Она визжала еще че-то, но потолкались слабенько. Ушли с ее вещами…Ауч! Больно… — Ну потерпи! Медведева качалась на колченогом табурете, стараясь не отстраняться, пока стоящая близко-близко Лиза вонючей ватой водила ей по лицу и дула на ссадины, смешно вытягивая губы трубочкой. Насте казалось, что впервые за вечер звуки обрастали реальностью или это реальность тянула звуки за собой... У Лизы в съемной однушке тепло и уютно. У Лизы пахнет каким-то чаем из травок, который она успевает заварить, пока Настя в душе меняет насквозь промокшее под дождем худи на пахнущую порошком чужую футболку. В небольшой комнатушке разложенный диван, стол с двумя стульями, ноутбук освещает наравне с лампой, разбросаны вещи, а одеяло смято… Спала до ее прихода или просто валялась. Над нетронутыми чашками поднимался пар, а желтые зрачки лампочек будто присматривали за их фигурами. Это уют какой-то непривычный, и Медведева не так привыкла пятницы проводить, но сегодня сил на это не хватает. Сегодня это не нужно. И никуда не нужно идти, ничего не нужно уже говорить-объяснять, нужно просто сидеть, терпеть резкую боль пока тебе обрабатывают ушибы, зная, что на двери человека, который тебе помогает, облупившаяся краска складывается в созвездие. Сосредоточенная Андрющенко прищурилась, подняв ее лицо за подбородок, разглядывая в ярком электрическом свете, и Настя рефлекторно опустила глаза, тут же сталкиваясь с недружелюбным нечеловеческим взглядом. Огромный жирный котяра прижимался к голым лодыжкам Лизы и недружелюбно шипел с того самого момента, как нога Медведевой перешагнула порог квартиры. Андрющенко почему-то как собаке повторяла ему «фу, Маркиз», а он почему-то слушался, не пытаясь напасть, но без присмотра хозяйку оставить не рисковал. Кот сейчас ходил кругами вокруг табурета, стараясь не задеть Настю ничем, кроме кончика царственного хвоста. Это ощущение ей было как-то смутно-знакомо — будто чей-то хвост уже мимолетно проезжался по голому колену, вызывая щекотные мурашки где-то в горле. Но у нее никогда не было кошек. И приходилось ловить себя: мысленно и за руку. Чтобы не ухватить... Чтобы не погладить, не дернуть — не больно, не резко, а больше игрой, шуткой, но почему-то Настя была уверена, что Лиза таких «шуток» с Маркизом не оценит. Покорно подставив лицо теперь уже вате с йодом, Настя тяжело вздохнула, отводя взгляд. Слишком настороженно кот пялился глазищами непонятного цвета, слишком резко вздергивал широкую морду и слишком громко шипел в ответ на... да на все подряд. — Что теперь будешь делать? Настя дернула плечом. Читай как «спроси что-то проще». Она и сама не знает. Медведева жила адской смесью влюблённости, кретинизма и сумасшествия в последнее время. Добавьте сюда полстакана самоуничижения, каплю разочарования в грёбаной жизни и глупые надежды, которым не суждено сбыться, — и получите картину мира Насти. Медведева бы пошутила, что ей всё нравится, но именно сейчас она ненавидит свою жизнь ещё сильнее, чем прежде. Когда все изменилось? Когда поцелуи-укусы Дашеньки и рвущий вены адреналин сменились горячей ревностью и взаимным раздражением? — Блядь, у тебя синяк будет… — Похуй. След на скуле уже сейчас красноречиво расцветал синевой. Лиза, кажется, сдержала потрясенный и обреченный вздох. Она не понимала. Совсем не понимала их отношений. Она в первый раз забила нешуточную тревогу, увидев их взаимные синяки, но Настя спустила все на тормозах, сдержанно рассмеявшись: «мы иногда не сдерживаемся, ничего страшного». Но и как Лизка могла их "чувства-болезнь" понять, когда сама, видимо, чувствовать не умела: Настя ее ни разу ни с кем живым не видела. А они встречались с Дашенькой три года. Каждый день в которых ощущался приближающимся ядерным взрывом. Они сходились, ругались, расходились, заводили себе других партнеров, гуляли с кем-то на стороне, а потом снова успокаивались и сходились. Но в последнее время их отношения стали еще более странными. Настя все меньше говорила о Даше с блеском в глазах, Даша все чаще переводила тему и вела себя подозрительно громко. — Неужели нельзя как-то без этого? — не сдержала Лиза рвущегося изнутри упрека. Настя на секунду перехватила её руку, сжав не сильно, но ощутимо: — Морали будешь читать? Андрющенко цыкнула: — Нет. Мне-то что… Они молчали слишком долго: Настя прокручивала в голове последнюю истерику Дашки и морщилась, пока Лиза, упираясь голыми ногами в чужие колени, стоя слишком близко, старалась не пропустить ни одной царапины. У Лизы острые коленки и слегка трясущиеся пальцы, она в широких шортах, так что Настя легко всё могла рассмотреть: бледную кожу, несколько родинок под коленкой и шрам на косточке — блестящий полумесяц. Смешная. Недовольное урчание кота заглушалось шумом почему-то все еще работающих батарей и приглушенными стуками за стеной. Рука Лизы в паре десятков миллиметров от чужого лица, но Настя почему-то не чувствовала рефлекторной угрозы. К слову, ладони у Лизки красивые — длинные пальцы с короткими ногтями, шершавая кожа и выступающие вены. Вообще-то, кажется, что кровь у нее на самом деле голубая — сквозь кожу видны тонкие ленты. Настя потрясла головой. Мысли звучали как последствия сотрясения: она не понаслышке знала, но сегодня причин так безбожно тормозить не было. — Не думала выбраться из города ненадолго? — неожиданно нарушила тишину Лиза, будто невзначай бросая фразу наугад. — На шашлыки зовешь? — маскируя гримасу боли в усмешку, уточнила Медведева. — Типа того, — задумчиво протянула девушка и отошла на пару шагов, — Все. Жить будешь. — А это? — Настя задрала футболку, открывая синие пятна на выступающих ребрах. Лиза почему-то закусила губу и отвернулась, не глядя протягивая ей тюбик: — В ванной зеркало большое, сама там обработай. Настя насмешливо подняла проколотую бровь в дружеской подъебке: — Стесняешься меня, кисунь? — Коне-е-ечно! Так теку, прямо хоть тазик поставляй и обои клей! — прищурилась Андрющенко, а потом кивнула в сторону кухни, — Ты пока не ворвалась, я там картошку чистила, вообще-то.

***

«Картошку она чистила! Ничего умней в голову не пришло», — мысленно проклинала себя девушка, распахивая кухонное окно настежь. Но попасться на такой лжи было бы тупо, пришлось в спешке ковырять старым кухонным ножом картофельные глазки, прислушиваясь к звукам из ванной. Лиза хотела завыть. Настя случайно, явно ничего в это не вкладывая, трогала ее: по-приятельски хлопала по плечу или ловила руки, когда антисептик щипал, а у Лизы внутри запускался этот непонятный метроном, этот урчащий и мурлычущий механизм. Снова и снова. Лиза не знала, отчего это, от чего — это, почему оно работает только с кошками и с Настей. Лиза не была виновата. Забытый на столе телефон Медведевой громко заверещал знакомой мелодией. От адреналина и чего-то настойчиво стучащего под ребрами Лизу колотила крупная дрожь, и она взлохматила и без того растрепанные черные волосы, пытаясь прийти в себя. Дисплей был перевернут, и увидеть, кто пытается дозвониться до девушки, не получалось. Андрющенко замерла в паре шагов. Можно было протянуть руку. Можно было отключить, разбить, но… Но тогда Настя сразу уйдет, на прощанье хлопнув дверью о косяк. Лиза слишком хорошо ее знала. Знала, что не просто так Медведева к ней одной приехала, знала, что ни осудить, ни пожалеть сейчас ну никак нельзя, потому что девушка такой, как этим вечером — усталой и потерянной — бывает редко, а со многими и вовсе никогда. — У тебя зеркало треснуло в самом углу. Плохая примета, — раздался за спиной хриплый голос, и Лиза вздрогнула, не оборачиваясь. Пару секунд они вместе пялились на надрывающийся айфон. — Не ответишь? Мелодия продолжала играть. Наконец, Настя аккуратно отодвинула ее плечом и рухнула на табурет. А потом выдернула шнур из розетки, и телефон замолчал, пискнув пару раз на прощанье. Лиза шмыгнула носом и постаралась не паниковать. — Так что там с поездкой? — аккуратно произнесла она, разглядывая насупленную фигуру напротив. — С какой? — голос Насти звучал устало, и Лиза подавила в себе желание подойти и обнять её. — Вот, — она прокатила по столу пачку флаеров и шумно прочистила горло, разгоняя тревожное молчание. С тошнотворно-радужных листков одинаково фальшиво улыбались дети и почему-то военные в камуфляже. «Приглашаем молодых и амбициозных студентов пройти педагогическую стажировку в летнем военизированном детском лагере «Чаща»! «Чаща»: с нами не заблудишься и станешь патриотом!» Настя прыснула, но когда столкнулась с серьезными глазами Лизки, отчаянно затрясла головой: — С малышней возиться? — она представила себя в куче курносых, сопливых детей, и ее охватил неподдельный ужас, — Нет! — Там работа с детьми от четырнадцати. — Все равно. — Двадцать один день оплатят как две твоих зарплаты в баре. — Плева-а-ать. — Природа, никаких лишних людей… — Однохуйственно. — Ты все равно не знаешь, чем тебе сейчас заняться. Сбежишь из города ненадолго, подлечишься, мысли приведешь в порядок, — увещевала Лиза, — У нас там как раз одна вожатая сорвалась… Я тоже еду. Настя сжала пальцами виски: — Как ты себе это представляешь? Я не люблю пиздюков. Я не училась, и у меня нет никаких документов для этого. — Я все решу. Раскачиваясь на стуле, Медведева кусала губы, подтянула ногу на стул и положила голову на колено — щекой. А потом у замершей рядом Лизы сердце пропустило удар: она потерлась этой своей щекой и задумчиво прищурилась, явно прикидывая, стоит ли соглашаться. Всё это выглядело неправильно: слишком по-домашнему, что ли. Настя не должна сидеть на ее кухне в такой позе, и выглядеть, как брошенный щенок, громкая и вечно веселая Настя тоже не должна. Но она сама напросилась — припёрлась в начале первого, ввалилась в дом, а теперь ждёт чего-то. Очевидно, ждет, что ее выгонят или отпустят, но у Лизы еще на первой минуте разговора созрел план: она заберет ее с собой на эту чертову смену. Она вывезет Медведеву за город, в летний лагерь, где двадцать один день будет только она и никакой Даши в помине. — И с бумажками решишь? Лиза деловито кивнула, а у самой от затаенной, встрепенувшейся надежды внутри что-то замерло, а потом застучало крыльями быстро-быстро. — Сменим тебе имя? Хочешь? И Настя впервые за вечер улыбнулась одними уголками губ. Потому что Лизка запомнила. Запомнила, какое имя пишет Медведева на бейджике в своем баре. Андрющенко в жизни ничего крепче кофе не пила, но в бар никогда приехать не отказывалась. Цедила что-то безалкогольное, потом танцевала как пьяная и шутила напропалую. Смешная. — Кира. — Идет, — ответно растянула онемевшие от радости щеки в улыбке девушка, — Будешь классной вожатой Кирой, студенткой четвертого курса. Кира в порыве чего-то непонятного преодолела расстояние между ними в два шага и неловко хлопнула ее по плечу: — Ну типа... спасибо? — За что? — Лиза задушено хмыкнула. Кира молча наклонила голову, заглядывая в глаза. И Андрющенко готова завыть от этого взгляда и от того, как бушуют чувства внутри. Они такие сильные, что иногда кажется — она не выживет. Никто не может жить, чувствуя так много всего к одному-единственному человеку. А Лиза может. Поэтому, когда Кира подмигнула ей, бросая на ходу «покурю на твоем балконе», Лиза выдохнула облегченно-разочарованно и развернулась к плите.

***

...По оконному стеклу по-прежнему барабанил дождь, соседи явно давно уснули, а ночь уже была на исходе: пора бы заказать такси и ехать домой, но Кире было так хорошо и спокойно, несмотря на запрятанные глубоко-глубоко мысли о Дашеньке, что она осталась. Они ели страшно жирную жареную картошку, и Кира, помня о спортивном прошлом, шутливо хваталась за сердце. Потом Лиза кому-то звонила, бегая по квартире туда-сюда, уговаривая-увещевая кого-то ворчащего на том конце провода: «Ты меня под статью подведешь!». Медведева хмыкала, выпуская сигаретный дым в мокрое небо, слыша, как Лиза ворчливо переспрашивает: "Я что, часто прошу?" К концу переговоров даже Маркиз перестал шипеть, теперь только сдержано наблюдая за переполошенной хозяйкой и странной гостьей. Под распахнутыми настежь окнами шумела омытой листвой и одуряюще пахла отцветающая акация, ветер нес и закидывал на подоконники её белоснежные лепестки. Они прилипли к татуированным пальцам правой руки, когда Кира закрывала окно. — Двигайся, — бросила она уже усталой и свернувшейся клубком на диване Лизке около пяти утра, и та заворчала, но место на теплых, нагретых простынях покорно уступила, откатываясь к стене. Конечно, заснуть сейчас хотелось бы в другом месте и с другой девочкой, но Медведева погасила в себе эти мысли, как гасят окурки. Ей было неудобно на жёстком, продавленном диване, и она долго ворочалась, но почему-то готова была стерпеть это ради… собственно, они обе не знали, ради чего. Она вздыхала, устраиваясь поудобнее и пыталась заснуть, хотя до сих пор не представляла, что ей дальше делать со своей чёртовой жизнью и с необдуманным согласием на стремную должность вожатой. Кажется, у Лизы таких проблем не было, по крайней мере, уже через несколько минут её дыхание выровнялось — она заснула. Кира проследила взглядом за тем, как котяра спрыгнул со стула и вальяжным прыжком забрался на диван, устраиваясь ровно между ними. — Мурчишь, как перфоратор, — беззлобно и шепотом сказала ему Медведева, уже проваливаясь в ровный сон без сновидений. Над городом занималась заря. Завтра Настя проснется Кирой и они забудут об этом позорном вечере общих слабостей.