Раскол

Зима. Как он оказался здесь? Какой дорогой он пришёл сюда? Он не принадлежит здешним местам. Ветер дует гниющей и такой холодной пустотой, такой не гостеприимный, здесь абсолютно пусто, никто его здесь не ждёт. Абсолютно пустое белое поле, не имеющее начала, не имеющее конца, сухие деревья, изломанные временем и нескончаемыми ветрами ветки — скорая погибель. И правда, когда всё это началось? Как долго он идёт? Если бы он мог вспомнить. Если бы его искалеченное временем тело могло вспомнить. Если бы мертвая жизнь вокруг него могла вспомнить. Но, к сожалению, нечто вырвало из архива нужные листы, да так давно, что никто и не скажет, каких листов больше не существует — на то они и не существуют. Это боль не только для рассудка, но и тела. Ему холодно — наверное, этим можно описать такое ограниченное и скованное состояние тела, ведь как теперь можно понять, что значит «не холодно»? Было ли ему когда-то «не холодно»? Он чувствует себя единым с тем, что его окружает. Ему холодно так же сильно, как и холодно им, холодно до дрожи и онемевания, что же мешает сказать, что они — одно и то же? Они из одной крови, у них одна и та же судьба, одно и то же начало, один и тот же конец — что мешает им стать одним и тем же? Более того, он ничего не помнит из тех времён, когда он не был единым с тем, что его окружает. Кажется, какой-то странный звук вызывал у него какие-то чувства, но он не слышал его настолько давно, что даже не знает, что за звук это был. Странно, когда он был способен тихим и почти несуществующим шёпотом, лишь губами называть всё то, что он видел, это ничего не вызывало внутри него. Он продолжает идти, зная, что когда дойдёт, он получит все ответы, но сейчас лишь завывания голодного ветра говорят с ним. Это делает его рассудку больно, но лучше терпеть это, не враждовать с тем, кто тебя так любит и бережёт. Он чувствует, что истекает кровью — ветер режет израненные руки и ноги, режет не перестающие слезиться глаза, это делает телу больно, но ветер не причём, не причём и он, не причём все они. Он не помнит, кто в этом виноват, он забыл и давно простил, ведь именно это поможет быстрее излечиться. В тёмно-сером небе загорается первая звезда. Это конец? Это начало? Разве он не застрял в бесконечном цикле этих бездушных песен, таких мерзких, но это всё ещё они, всё ещё он, не его часть — это и есть он, именно таким он был создан для того, чтобы именно таким умереть? Разве он не скучает? Холод будто промывает кости, мышцы, органы, кожу, каждую вену, каждую клетку его тела, промывает, сжимает, оставляя в ужасной агонии, в такой же, в какой агонии и его мысли, но он не знает, почему, и никогда не вспомнит, почему. Он не может скучать по тому, чего не помнит: деревья, снег, вечное поле, вечное небо, вечный он — это всё, что у него есть. Сладкие голоса над головой, сзади, спереди, внутри — становится не холодно. Это блаженно, но так же и страшно — но его рассудку уже не так больно, он наконец-то чувствует облегчение. Он становится ещё ближе к ним, это ужасающе приятно, он хочет попробовать. Ноты знакомых песен, но он никогда не узнает, почему они кажутся ему знакомыми, просто ноги подкашиваются, просто всхлипы прекращаются, просто ветер затихает — просто хочется спать. Что происходит? Он никогда не хотел спать, что-то новое происходит, но от этого всё ещё не страшно. Конца нет, он будет вечно идти, с силой переставляя ноги, балуя себя мыслями, что однажды это произойдёт. Нет, не произойдёт. Это тяжёлая болезнь, почему ты решил, что так легко от неё избавишься? Нет, не произойдёт. Что-то ударяется об снег — и ему нужны минуты, часы, дни, недели, месяцы, года, чтобы понять, что его тело сдалось. Тело содрогается желанным теплом, пока рассудок содрогается самой сильной агонией, паникой, до ужаса невыносимой. Всё нахлынуло здесь и сейчас — он вспомнил, откуда знает эти песни, он знает, что его ждут. Его ждали. Хочется биться в припадке, но глаза лишь слипаются, дыхание становится размеренным, лишь хлопья снега, падающие на его лицо, засыпающие его тело. Тревог больше нет. Возможно, ему пора домой. «Ты сделал всё правильно, спи спокойно, сын мой». И он будет спать, чувствуя, как чужие пальцы ласкают его обескровленную щёку, с такой лаской, будто он был любим, пока пустой взгляд бессмысленно и безжизненно смотрит в серое небо. Нет начала, нет конца — однажды цикл возобновится… Леон громко ахает, резко открывая глаза. Взор осматривает очертания родного шалаша, но он словно не видит ничего — лишь ужасное вездесущее тепло в теле, ненавистная ломота и ощущение того, как часто колотится его сердце, намереваясь прорваться через грудную клетку и, может, покинуть его бренное тело. Это просто кошмар. Мальчишка вздыхает, когда лоб начинает обжигать не измучивший его тельце жар, а приятный и такой желанный холод, от которого намокает его лицо, его волосы, его одежда. Наконец взгляд замечает того, из-за кого, видимо, он и проснулся — Бо, стоявший прямо над больным, перекрывавший слабый лунный свет, лучами пробивавшийся через небольшое окошко, из-за чего его лицо напоминало сплошное тёмное пятно, и державший деревянную миску немного успокоил Леона, но всё равно не утихомирил бурю мыслей в голове. — Выпей это. — Шаман протягивает хамелеону эту загадочную миску, конечно же, требуя немедленного послушания. Мальчик быстро кивает, с трудом поднимается на локтях, едва ли не соскальзывая и снова плюхаясь на свою постель, и, пытаясь удержать на своём лбу холодную повязку, хватается за чашу и жадно присасывается к ней, делая первый глоток, будто какое-то потерянное, раненое и голодное животное. Конечно, Леон прекрасно знал, что ему суждено выпить прямо сейчас, из-за чего делает первый глоток и морщится с отвращением от того, какую гадость ему нужно принять. Конечно, смесь из молока, мёда и чеснока. Гадость. Конечно, как бы он сейчас не плевался и не чувствовал горечь этого «снадобья», выпить нужно — он не хочет лишнего гнева. Вдыхая побольше воздуха, хамелеон делает маленькие глотки, надеясь на то, что совсем скоро это кончится, пока сверху раздаётся знакомый строгий голос. — У тебя лихорадка, это должно помочь. — С-спасибо, отец, — ослабшим голосом жалобно тянет Леон, громко сглатывая и натянуто улыбаясь, когда ужасная смесь наконец кончилась, оставшись лишь тяжкой горечью во рту. Мальчик с облегчением падает на подушку — и даже от этого изнурённому телу становится легче. Перед лицом, по всей комнате мелькают какие-то невнятные тени, по ощущениям, всё горит, а в разуме неприятный отпечаток, оставшийся после сновидения. Этот кошмар… он не был похож на те, что настигали его раньше и мешали спать, он был слишком реальным и будто нёс в себе какой-то смысл. Нет, не смысл… Леон не мог понять, что происходило, но он знал, чувствовал — в этом сне был посыл. Какие-то слова. Путь. Облегчение. Совет. Обезболивающее для тела и души… Приказ. Его спасение и его выживание. — Сон лечит не только тело, но и душу. Спи спокойно, сын мой… — совсем тихо говорит Бо уже на пороге шалаша, после чего, так и не дождавшись ответа от больного мальчишки, покидает обиталище хамелеона под внимательным наблюдением юношеских слезящихся глаз, прикрыв самодельную дверь. Он прекрасно знает, что его отец совсем рядом и ещё будет возвращаться, как и то, что спокойно спать он уже не сможет. Громко вздыхая, Леон отворачивает голову в другую сторону, пытаясь думать о том, что ему приснилось, сдерживая себя так же сильно, как и подступающий к горлу леденящий душу страх.