стотысячекрылые

Ей было больно, и поэтому он пришёл. Комната топила мраком. Слабый свет уличных фонарей с трудом пробивался через эту мглу, и ничуть не грел. Она судорожно прижимала к сердцу ладони, пытаясь согреть ледяные руки, и заламывала пальцы, чтобы не разрыдаться, позорно утыкаясь глазницами в острые колени и выворачивая душу наизнанку, только бы та не тлела внутри. Она ни за что бы не впустила его, поэтому он не стал стучать, аккуратно приоткрыв дверь. Так было нельзя, но сегодня не тот случай. Тонкая полоска света лишь на секунду осветила её скрюченный на краешке кровати силует. Хёнджин закрыл за собой дверь, бесшумно шагнув к кровати и присел на корточки, глядя на неё через полуопущенные веки — чтобы не стеснялась его взгляда. Ему хотелось коснуться — лишь бы касанием можно было забрать хотя бы крупицу эмоций — оголённой кожи, неприкрытой мятыми домашними шортами или такой же потрёпанной футболкой; расплести тугой пучок на её макушке, сжать в объятиях, но он боялся спугнуть, поэтому молча сидел, мысленно моля её довериться. Доверие. Так сложно и одновременно нужно. Как шаг в пропасть. Как самолично отдать ему в руки ещё трепещущее тёплое сердце и завязать глаза — будь что будет. Хёнджин рискнул. Протянул руки, слепо ведя пальцами по обессиленным рукам, отрывая их от груди, и сжал её кулачки в ладонях, мягко целуя в белые костяшки. Грея, ещё не успокаивая, но уже спасая. Девушка вздрогнула от прикосновений, но так и не решилась поднять глаза. Слишком страшно и неизвестно. Слишком откровенно и совсем неподобающе. И так невозможно сказать «уйди». Но друзьям не положено чувствовать то, что чувствуют они. И друзья не лезут без разрешения. А он просто чёртов преступник, решивший сломать этот барьер. Когда сильные руки тянут её на себя, ей будто срывает стопор. Слёзы уже бесконтрольно льются по лицу, и она прячется в вороте его футболки, позволяя — будто у неё есть силы сопротивляться — сжать себя в объятиях. Хван залезает на кровать, чтобы было удобнее, и гладит по спине, голове, плечам, то ли шепча что-то, то ли просто мурча давно забытый мотив песни. Не суть важно, лишь бы она слышала его голос, чувствовала его руки, ощущала тревожное сердце. Он рядом. Он здесь, потому что ей больно. Звёзды насмешливо прячутся за тучами, нависшими над мегаполисом. Хёнджин смотрит на небо через окно и полупрозрачную тюль, и мечтает уехать на море. Забрать бы её, рюкзак с парой тройкой вещей, обязательно древнюю колоду карт и сбежать, оставив здесь всё так, как есть — и плевать, рухнет ли всё к их возвращению. Но так не положено. И она не согласится. Его футболка насквозь пропитана чужой горечью. Она обязательно будет извиняться наутро, когда снова станет сильной и холодной, когда глаза будут хищно гореть о работе, а рука не дрогнет, когда она будет подписывать очередной бесполезный контракт. Когда она снова станет другом, и ни на йоту больше. Хёнджин держит крепко, ещё чуть-чуть — и болезненно, но надёжно и бесконечно, бесконечно тепло. Под рёбрами почти распускаются цветы, как при ханахаки. Он витает где-то под небом. Целуя макушку, не думает о приличии, падая с крыш небоскребов, чтобы взлететь у самого асфальта. А она молчит. Вопреки кричащему на грани рассудка гласу разума, вопреки воспитанию, гордости и прочим почестям. Только цепляется дрожащими пальчиками за его футболку, как за спасательный круг, и старается не трястись сильно, думая о том, что эта ночь навсегда останется в её память. Когда плач утихает, потому что сил не хватает даже на это, Хван мягко роняет их на постель, небрежно укрывая одеялом — кое-как, только для уюта. Возможно, ему стоит дождаться, когда она уснёт, и уйти, но кто вообще знает, как правильно. Он знает только как нужно. И поэтому прижимает её крепче, держа ладони на лопатках — и ни на йоту, ни на йоту, чёрт возьми, ниже — прислушиваясь к её дыханию, И только через тысячу часов, когда он уже посчитает, что она спит, он переплетёт их пальцы, только так сумев провалиться в сон, но сердцем почувствует, как она в ответ слегка сожмёт его руку. И только тогда рассеются тучи.