не смотри на мои раны, мои шрамы и ожоги — не смотри

***

      — У тебя когда-нибудь болели шрамы?       Лэйн прижимается к нему со спины. Касается губами жилистой шеи практически с вожделением. Выдыхает рвано. Ей горячо, слегка подрагивают пальцы.       Дмитрий тихо смеется, но тело у него как электропровод — напряжено.       — Почему спрашиваешь?       В его голосе можно вариться, словно в кипятке, погрузиться в него с головой и не всплывать. Лэйн приводит по его груди ладонями, стараясь не расплавиться. Пока спасает ткань, прилипшая к нему второй кожей — приглушает жар и раздразнивает искушение. Лэйн осторожно переставляет колени — пружины матраца неприятно впиваются в кожу — и оказывается прямо перед ним. Ей приходится совсем слегка приподнять голову, чтобы перехватить взгляд холодных голубых глаз. В них плавает сизый блик теплоты, и от этого контраста по телу дрожь практически паническая.       Лэйн поводит плечами, чтобы согнать ее. Облизывает нервно пересохшие губы, когда понимает, что это бесполезно.       — У меня на теле тоже есть небольшие шрамы, — расплывчато отвечает она. — И некоторые из них иногда начинают болеть. Страшно представить, что может происходить с твоими.       — Страшно представить? — лукаво переспрашивает Дмитрий.       — В теории, — она закатывает глаза. — Видимо, мое беспокойство о тебе бессмысленно.       Лэйн чувствует ладонью ткань постельного белья — уже теплое.       — Не так сильно. Иногда зудят, но…       Он осекается так, будто не хочет о чем-то говорить, уходит взглядом в себя. Лэйн это задевает. Настораживает. Ей хочется, чтобы ей он говорил все — без раздумий, не боясь того, что она…       Действительно — что? Расскажет кому-нибудь? Начнет презирать его? Или однажды в попытке достичь желаемого надавит на то больное место, которое он сам ей открыл?       Лэйн знает, что могла бы так сделать — если бы не вспомнила о своих забытых чувствах.       Могла бы — если бы.       Но сейчас ведь все по-иному.       Она не может — потому что не хочет. Потому что ей хочется снять с него одежду, прикоснуться пальцами к шрамам, собрать, отскоблить их от его кожи и съесть, чтобы забрать боль, которые они могут ему причинить.       Забрать эту боль, а не причинить новую.       — Болят только тогда, когда воспаляются воспоминания, — Дмитрий смотрит ей прямо в глаза, будто проверяя, сколько она сможет выдержать. — Обычно по ночам.              Лэйн принимает его безмолвный вызов.       — Вот здесь, — он осторожно перехватывает ее ладонь и кладет себе на левый бок. — Здесь есть шрам — поранился о край ржавой балки, когда ходил с отрядом на обыск в старый завод. Из-за этого ранения я не смог вовремя добраться до солдата.       — Как он умер? — тихо спрашивает она.       — Отродье. От Роя осталась только одежда.       — Сейчас болит?       — Жжется.       Лэйн, мрачно усмехнувшись, отпускает взгляд. Ее ладонь под его практически не видна. Жаль, боль не может передаваться через телесный контакт.       — О чем думаешь?       — Хотелось бы забрать хотя бы часть того, что ты в себе несешь, — честно отвечает Лэйн.       Дмитрий расплетает их ладони и качает головой. Улыбка на его лице такая грустная, что Лэйн становится невыносимо на нее смотреть.       — Не стоит. Каждому из нас предназначена своя боль, которую нужно пережить.       — Да, но ты говоришь эти разумные вещи неразумному сердцу. Хотя оно могло и зачерстветь.       — Морозы Роткова могли бы заморозить любую душу. Сначала я думал, что они съели и твою.       Его пальцы осторожно заправляют прядь ее волос за ухо. Грубые, мозолистые пальцы — и так нежно, невесомо и мягко. Прямо как с глазами — все в нем так обманчиво, если смотреть издалека.       Но ей дано видеть больше положенного. Больше допустимого для них обоих.       Лэйн еще не знает, хорошо это или нет. Вены-провода из их запястий уже давно переплелись между собой, спаялись — изредка им пахло кровью и жженым железом. И если один из них погибнет, то другой всю жизнь будет таскать за собой тяжелый окоченевший труп, приросший через запястья и вены к сердцу.       Нужно ли им это?       — Но я ошибся. У тебя холодное тело, но не душа.       Лэйн становится дурно, когда один-единственный взгляд и улыбка разгоняют ритм жизни до решительного:       Да. Стоит.       — Я тоже сначала думала, что ты… безразличен. После твоих недомолвок и допроса я решила, что вы все — мои враги. Думала, что мне не найти места среди вас. Была уверена, что я никогда не стану для тебя особенным человеком, а не солдатом.       Улыбка на губах Дмитрия гаснет — ему становится стыдно. Лэйн это почему-то забавляет.       — Прости, — хочет сказать он, но не успевает: она проворнее, чем кажется на первый взгляд.       В его губы она практически вгрызается, ловит задушенное «ти», мысленно улыбается на его осязаемое удивление и льнет ладонями к шее. От Дмитрия пахнет ледяным водопадом и солью, тающим льдом и порохом — ни капли сладости, липкой пленкой оседающей в носоглотке. Лэйн не любит сладкое, ей по духу кровь, смешанная с осколками инея.       Смешно, ведь она сейчас сама будто сахарная — растает и останется от нее только липкий прозрачный сироп.       Губы у Дмитрия теплые, пока ласковые, осторожные — хочется узнать, какими они могут быть, когда верх над нежностью берет желание, но Лэйн понимает: еще рано. Шаги должны быть осторожными, ведь лед под подошвами все еще предательски похрустывает. Однажды они уже ушли под воду — наверное, тогда она и заболела — и чудом остались в живых. Повторять подобного не хотелось: риск захлебнуться собственными чувствами все еще был слишком высок.       Мы осторожны так, будто у нас вся жизнь впереди, — мрачная мысль, скользнувшая горячей каплей по сознанию, заставляет Лэйн осторожно оборвать поцелуй. — Будто мы не можем спокойно умереть через несколько часов из-за очередного предательства.       Губами она ловит рваный вздох и просит:       — Не нужно извиняться.       Качнув головой, Лэйн обнимает Дмитрия за щеки и оставляет под линией челюсти поцелуй. После него — сотни других, слева, справа, под кадыком, на подбородке. Они наверняка вонзаются в его кожу подобно ножам — ведь в нем все еще пульсирует жилка неуверенности, и ее биение врезается в ее приоткрытые губы, распаляет еще больше.       Это неправильно — прятаться в полутонах и думать, что кто-то сможет распутать клубок смешавшихся воедино внутренностей вместо них.       Лэйн такой расклад не устраивает.       Она находит пальцами ворот его кофты, слегка оттягивает, нащупывая подушечками пальцев шершавую стянутость кожи — шрам. Он ютится прямо под ключицами и стремится вниз скомканной неровностью. Лэйн ласково поглаживает его пальцем, жалея, что не может отскоблить и забрать его себе вместе болью воспоминаний.       — Они настолько не дают тебе покоя? — перехватив ее ладонь, спрашивает Дмитрий.       — Я забрала бы их себе… если бы могла.       Дмитрий ничего не отвечает, но Лэйн в ответе и не нуждается.