И мы кладём на ковёр оружие

      «Наши солдаты отправились туда, чтобы восстановить закон и справедливость, обеспечить этим землям мир, спокойствие и стабильность»,— по телевизору уже третий раз за день крутят обращение какого-то генерала, отправившего кучку морпехов поиграться в большую песочницу под названием Ирак. Джейсону его уже надоело слушать, неделю назад он говорил примерно те же вещи, но тогда он объявлял о трагической судьбе разведроты, которая напоролась на засаду спустя пару недель после высадки. Он выходит из палатки, широкими шагами отбрасывая песок. Солнце палит нещадно, кажется, скоро придётся писать запрос на ещё один тюбик солнцезащитного крема с спф 50+; но, в любом случае, это лучше, чем пустынная чернота в ночи: он бы предпочёл ходить с красной облазящей рожей, чем со вспоротым вампирским клыком горлом. Сегодня по коже пробегает непривычный для этих мест лёгкий, едва ощутимый ветерок. Приятно, конечно, но Колчек предусмотрительно запрашивает погодную сводку на ближайшие 24 часа, и ответ приходит не самый обнадеживающий: юго-западный циклон, проходящий по траектории, касательной к месту размещения лагеря, скорость местного ветра— 4 м/с, но в Иордании уже 10 м/с с направлением на северо-восток и тенденцией к усилению. Джейсон обращается к разведгруппе дальнего наблюдения, спрашивая о дислокации врага, не получив никаких настораживающих данных, громко рявкает:       —Взвод, стройся!       Из палаток быстро высыпались люди, выстроились в две шеренги перед командиром по стойке смирно.       —Внимание! Газы.       Морпехи быстро натягивают маски, шумные выдохи—протолкнутый сквозь противогазный фильтр воздух—звучат почти синхронно. Неплохо, справились за 4 секунды.       —Внимание! Отбой команды «газы»,—так же быстро освобождают лица, убирая маски в набедренные сумки.       —Переходим на новую позицию, к юго-востоку на 150 километров. Сворачивайте лагерь и стройтесь.       —Так точно, сэр!—хор мужских голосов удовлетворительно донёсся до Колчека.       —Вольно, приступайте.       Старший лейтенант поворачивается к ним спиной и с неприязнью смотрит на горизонт в той стороне, куда собирается идти. Дорога примерно на 4 часа, что не очень долго. Джейсон вспоминает, что они пройдут мимо базы предыдущей группы. Ну, той, по которой на прошлой неделе произносили траурные речи. Надеется, что местность уже зачистили, а то на открытом воздухе в такую жару вонь от разлагающихся трупов распространяется и бьёт по носу гораздо сильнее. Он брезгливо жмурится, достаёт помятую пачку неизвестного происхождения и бренда, заполненную разными сигаретами: от элитного парламента, что привезли капралу Дейвенсону в прошлой передачке, до дешевых самокруток из местного табака, спизженых при обыске мужичков в тюрбанах, в которых даже фильтра нет. Наугад берёт одну из них, тяжело закуривает, рассчитывая, во сколько приведёт бойцов на новое место. Солдаты выполняют приказ на удивление быстро, Колчек всего несколько минут назад затоптал окурок носком ботинка в песок, а они уже стоят у машин.       —Грузимся. Сержант Фолл, капрал Майлз, за руль,— он оценивающе окидывает взглядом непривычно пустое пространство, чтобы убедиться, что ничего не забыли, и запрыгивает в на пассажирское сидение в кабину к одному из водителей, передаёт по рации: «Поехали». Машины стартуют медленно, в пустыне развивать большую скорость на тяжёлом грузовике очень опасно, велика вероятность увязнуть в тягучем, как болото, рассыпчатом песке. Колчек командует в рацию не расслабляться и следить за тем, что происходит вокруг, но спустя полчаса монотонной дороги его начинает морить сон и он, незаметно для самого себя, ослушивается собственного приказа и отключается, уронив голову на правое плечо.

***

      Спустя неизвестное количество времени его выдергивает голос сидящего рядом капрала Майлза:       —Лейтенант?       Он с трудом поднимает лицо, потирая задеревеневшую шею:       —Чего?       —Ветер усиливается, на горизонте небо темнеет,—он кивает вперёд.       Джейсон достаёт бинокль, присматривается. И правда, впереди висит коричневое облако и, кажется, оно постепенно приближается.       —Твою мать. Ты давно это заметил?       —Нет, только что.       —Сам, метеосводки не было?       —Не было.       Лейтенант берёт передатчик:       —Ястреб 2-1 запрашивает метеосводку, приём,—из радио долетает только белый шум. Он повторяет те же слова, но ответа снова нет, тогда он зажимает кнопку рации на груди:       —Ястреб 2-1 всем позывным, проверка связи, приём,—рации, к счастью, исправны, Джейсон даёт новое объявление:       —У нас не работает радио, я не могу запросить обстановку, на горизонте пыльная буря. Сворачиваем налево за бархан. Приём.       Нет смысла куда-то переться, тем более что изначальный путь приведёт их вглубь песчаной стены. Скрыться за гребнем дюны—куда более рациональное решение. Машины сворачивают, немного увеличивая скорость, тёмное облако стремительно приближается, и Джейсон улавливает ухом шум ветра. Вот они подъезжают к укрытию. Внезапно из-за склона Колчек видит палаточные верхушки, а впереди—песочные укрепления и сетку окопов, он не успевает скомандовать остановиться, как в нескольких метрах справа от него рвётся граната, мощно толкая грузовик так, что он едва не заваливается набок, следом гремит ещё одна, и мужчина, несмотря на то, что успевает согнуться и прикрыть голову, всё равно глухо бьётся о поверхности кабины, как сардина в банке.       —Лейтенант, вы не ранены?—но Джейсон не отвечает, он не слышит этих слов, в голове такой же звук, как тогда по радио, пульсирующий по капиллярам ритм сердца и противный писк. Он вместе с остальными вываливается наружу, прячется за машину. Постепенно приходит в себя, до сознания уже доносятся перекрикивания сослуживцев, звуки взрывов. Он пересчитывает своих солдат, вроде все тут, громко спрашивает:       —Все живы?       —Все живы, у капрала Крейга травма головы, у рядового Стивенсона сломана рука.       Колчек ползёт к ним, поочередно проверяет состояние. Крейга кантузило ударной волной так, что нос кровит, не прекращая, а на нижней части затылка, у шеи, расцветает гематома, сам он едва не теряет сознание, скорее всего сильное сотрясение. У Стивенсона дела получше: рука висит, неестественно скрутившись в локте—перелом со смещением. Наложить шину да морфина кольнуть, чтоб успокоился.       —Нам нужно связаться с командным пунктом, запросить помощь,—обратился лейтенант к Майлзу, с которым ехал в кабине грузовика.       —Радио же не отвечает.       —Так, блядь, значит, надо починить. Глушилок тут нет, наши рации работают. Значит либо радио сломано, либо передатчик.       Они слышат приближающиеся шаги, арабскую речь, переходят на нервный шёпот.       —Идут. Отстреливаемся. Вы двое,—указывает рукой,—следите, чтобы эти суки из окопов не лезли.       Колчек выглядывает из-за кабины, пускает короткие очереди, отмечает, что видимость сильно ухудшилась, а по пустыне покатились первые пыльные завихрения. «Блядь, вот вообще не во время». С другой стороны, и противникам песчаный заслон не принесёт много пользы.       —Граната из окопа!—воскликнул сбоку один из морпехов. Лимонка выкатилась аккурат в тыл к американцам, они, согласно протоколу поведения при угрозе взрыва, оперативно ползком забрались под кузов, вжавшись лицами в песок и закрывая руками головы.       —Майлз, куда полез?! Отставить!—Колчек вскричал, видя, как тот, вместо того, чтобы сгруппироваться, на карачках пошёл отпинывать взрывчатку. Доблесть капрала оказала ему медвежью услугу, взрыв произошёл всего в полутора метрах от его сапога, а сразу за ним раздался вопль, солдаты подняли головы: Майлз лежал в луже собственной крови, схватившись руками за остаток ноги посередине бедра, пытаясь пережать разорванную артерию.       —Сержант Фрост, принесём его поближе. Остальные прикрывайте нас. Они подбежали к товарищу, схватили каждый под руку, приволокли к машине.       —Нужен жгут, у него артерия пробита,—в аптечку лезть нет времени, так что Колчек снимает с себя толстый кожаный ремень и, скрипя зубами, с силой затягивает его на обрубке, морщась от того, как по ушам бьёт крик раненого; кровь из перерезанной осколком щеки заливает перья орла на его руке, пропитывает рукав футболки.       —Джейсон, я же не умру?— голос 25-летнего мужика становится каким-то наивно-детским, надеющимся.       —Не умрёшь, успокойся,— старшему лейтенанту не впервой видеть такую картину, так что врать даётся легко, без запинки и дрожи в голосе,—Я бы не стал тратить свой ремень на того, кому не помочь,—он криво улыбается, тянется за аптечкой, достаёт морфин и шприц, набирает побольше и быстро делает укол,—Ща полегче будет.       Песчаная буря даёт о себе знать, когда ураганный ветер хлещем им по лицам песочным щупальцем.       —Надеть противогазы,—да уж давно пора было, лейтенант,— Нужно найти укрытие. Фолл, идёшь со мной зачищать окопы, остальные сидят тут , присматривают за ранеными и обороняются. Всё ясно?       —Так точно, сэр.       Джейсон ползком подбирается к рытвине, слышит оттуда разговор, кивает сержанту, мол, они там, достаёт дымовую шашку—для гранаты слишком маленькое расстояние и слишком сыпучий материал под ногами— и бросает её вниз.       —Вперёд,—они заскакивают в окоп, открывают огонь почти вслепую, не видя ничего от дыма, благо, не давятся им, защищённые масками. Трое иракцев замертво падают друг на друга, как костяшки домино в цепной реакции. Джейсон, как старший, настороженно идёт впереди, сворачивает за укреплённый балками угол окопа, вдруг вздрагивает от хлопка сзади и чувствует что-то мокрое на своей шее. Когда он резко оборачивается, в свете его фонарика влажно блестит окровавленная голова Фолла с зияющей на затылке дырой.       —Сука!—оказывается, один из тех иракских доминошек не помер, смог высунуть из-под тел товарищей пистолет и сделать последний, но такой, мать его, меткий выстрел. Дым от шашки и ярость застилают Колчеку глаза, он выпускает в него почти весь магазин, правда попадают от силы две пули в руку, этот урод ещё успевает что-то прохрипеть в рацию перед тем, как Джейсон бьёт его прикладом по голове. И ещё, и ещё, пока красная каша напротив не перестаёт напоминать человеческое лицо. Он быстро ошаривает трупы на наличие патронов, подходит к телу Фолла и, как можно аккуратнее, чтобы не заляпать, снимает с его шеи жетон, читает на последней строчке «Католик», крестится и тихо проговаривает что-то вроде: «Господи, упокой его душу». Но Джейсон в Бога не верит, молится и праведно выводит на груди крёстное знамение не для себя, а для покойника; так будет правильнее, считает он, так будет уважительнее. Был бы Фолл мусульманином, совершил бы джаназа-намаз, был бы атеистом—просто постоял рядом, потупив голову.       «Надо идти дальше»,—теперь у него нет напарника, никто заботливо не возьмёт на себя роль живого щита, когда в его сторону полетят пули, так что приходится красться как можно осторожнее, оглядываться во все стороны каждые несколько секунд и прислушиваться. А обстановка становится всё менее определённой, Джейсон не понимает, над ним рвётся граната или гремит раскат грома, становится темнее от того, что это окопы становятся глубже, не попуская свет, или это сам свет пропал, растворившись в черноте летящей пыли; он не понимает, чьё звучит тяжёлое дыхание: его собственное или крадущегося за ним по пятам солдата иракской армии.       Подобравшись к перекрёстку между линиями окопов, он замечает проблеск фонарика слева от себя, оборачивается, готовый совершить выстрел, но его опережает неожиданно громкий на фоне окружающей какофонии щелчок затвора и направленное прямо в грудь дуло Калашникова. Рёбра сжимаются, выгоняя из лёгких весь воздух, Джейсон красноречиво разводит руки, свободной показывает раскрытую ладонь, рассчитывает на то, что его жест поймут, радуется каждой миллисекунде, во время которой его тело ещё не сдувается, как проткнутый шарик. Неожиданно из противогаза напротив вырывается приглушенное:       —Джейсон? Это ты?— кровь отливает от лица, когда из темноты к нему обращается до боли знакомый голос.       —Салим?       —Да. А ты…       —Да, я.       Диалог будто из херово переведённого болливудского фильма, но на большее они сейчас не способны: все нейронные связи задействованы на то, чтобы понять, действительно ли это он стоит напротив.       Да, Салим, это однозначно он. Много ли ты знаешь американских солдат, у которых на руках красуются те же самые татуировки, которые ты стискивал, прижатый к стене, перед тем как уйти в закат? Или, может, ты ещё у кого-то видел эту несчастную потрёпанную кепку, держащуюся на дурной голове на одном лишь честном слове?       Джейсон тоже не часто встречает в чужих укреплениях вражеского солдатика, который не стреляет в него, как только видит. А этот английский вперемешку с терпким акцентом с размаху бьёт Колчеку под дых, не давая сомневаться в том, что это действительно его голос.       Оба опускают оружие, несколько секунд молчат, убеждаясь в том, что образ напротив это не обман зрения и слуха. Салим негромко говорит:       —Пойдём, тут недалеко есть крыша, переждём бурю.       «Ну что ж, веди, Моисей»,— морпех покорно следует за Османом, усмехается себе под нос от того, что, как марионетка, идёт за человеком, лица которого даже не видит. Но он не спрашивает, не приставят ли его сейчас к стенке, не припрётся ли он прямиков в плен или смогут ли потом сослуживцы собрать все его части в цинковую коробку; шок от встречи молнией прошёлся по его мозгам, выбивая все пробки и напрочь сжигая предохранители, отгораживающие от принятия неразумных решений.       Интересно, Салима так же закоротило?       Да. Так же. Чего он точно не ожидал, когда шёл на предсмертный зов своего напарника, что шипел по рации, так это того, что наткнётся на знакомую американскую рожу, единственную, которую подстрелить рука не поднимется. Ту самую, к которой он жался своей перед тем, как сбежать, выбравшись из пещер.       Идут в тишине, окружающий гомон не достаёт до сознания в вакууме их опустевших голов. Наконец среди этих бесконечных катакомб маячит дверь, отрезающая обычные траншеи от закутка, покрытого сверху метталлопрофилем. Салим по-джентельменски пропускает Джейсона внутрь, просовывает в дверную ручку деревяшку так, чтобы снаружи не открыли и делает это слишком долго, мнётся, с чего-то вдруг засомневавшись. Впрочем, он в итоге поворачивается лицом к своему внезапному гостю.