Колыбельная

Быть не таким как твои родители с самого рождения, не самое приятное, особенно, если твои родители не хотят принимать тебя таким. Точнее родитель. Один конкретный родитель. Отец. Он предпочтет тебе бутылку третьесортного коньяка или мартини, где-нибудь в баре на окраине города. Что же до матери? Так это ещё одна причина ненавидить своё порождение. Ведь именно из-за сына погибла любимая жена. Именно из-за этого маленького подонка, опеку над которым повесили на главу семейства. Даже сейчас, после очередной операции, так хочется отключить эту маленькую дрянь от аппарата, но надо подождать, совсем немного, и тогда в движение придёт коварный план, благодаря которому можно будет освободиться от этого бремя в виде нелюбимого ребёнка. Главное дождаться, когда закончится действие наркоза и его выпишут из больницы. Что же до самого “нелюбимого дитя”, то он сейчас лежал под наркозом после операции, ее провели быстрее чем планировали. К счастью это была последняя манипуляция и больше не надо будет мучиться. Но вопреки обещаниям врача, сны были ужасными…: Тьма… Почти ощущаемая, давящая и непроглядная, словно в гробу. А потом голос… Сначала голос отца, скрипучий и режущий по ушам своей резкостью, а потом и голос матери, более спокойный и мягкий, но оба они осуждающие… Осуждающие до глубины души… И, каждую секунду со всех сторон и из ниоткуда слышится одновременно голос матери и отца, сливаясь в единую какофонию: “это твоя вина, в ее смерти виноват только ты! Она погибла из-за тебя! ЭТО ТВОЯ ВИНА!”. Это длится так долго, что у Салли успевает заболеть голова, но в какой то момент все стихает, оставляя за собой лишь звенящую тишину, но и это длится совсем недолго: через секунду руки, ноги и шею опутывают ледяные цепи и сжимают. С каждой секундой все сильнее и сильнее, а любые попытки вырваться делают только хуже. А потом они стали обжигать. Вскоре по всему помещению разнесся запах горелой кожи, что впивался в ноздри, обжигая все внутренности вместе с кожей… Но действие анестезии не бесконечно, и вскоре кошмар отступил. Салли провёл в больнице ещё несколько дней под наблюдениями врачей и некоторыми ежедневными процедурами. Теперь ему предстояло проводить эти манипуляции каждый день. Это сразу не порадовало ребёнка, но, к сожалению, сделать ничего не мог, ведь понимал, что помогать ему никто не будет. Хуже того, если он повредит протез, ему придётся каким-то образом платить самому, что бы оплатить новый. А ведь он ещё не знает, что задумал его отец. А задумал он отправить сына своей матери, что бы та приглядывала за ним. Так ему не будет мешать сын, да и даже если к нему домой пожалует опека, всегда можно сказать, что ребёнок гостит у своей бабушки в деревне, так сказать, свежим воздухом дышит. И вот настал “день Х”, пора было забирать сына из больницы. Это не заняло много времени, к тому моменту как Генри подъехал к зданию, его там уже ждал Салли, держащий за руку медсестру, которая в последнее время о нем заботилась. Завидя отца он, насколько смог, заулыбался под протезом и помахал свободной рукой. Правда, осознание, что улыбки его не увидели дошло только в машине, когда он распрощался с медсестрой и поблагодарил ее за заботу. Единственное, что ее напрягло, когда она отдавала мальчика в руки опекуну, так это крылья. У отца они были как смоль чёрные, а у Сала белоснежные, словно только что выпавший снег. Однако своего сомнения она никак не показала и попрощавшись с мальчиком быстро удалилась обратно в больницу. В то время как Фишер-страший начал разговор: -Будешь жить у бабушки. -Почему? А с тобой нельзя? -Нет. -Почему? -Не задавай лишних вопросов. Тебе там будет лучше. -Ладно… Разговор вышел сухим и грубым, а все остальное время поездки они провели молча, хотя Генри был рад, что не пришлось отвечать на глупые расспросы недалекого, по его мнению, сына. Но ещё не известно, где было бы лучше… Безусловно, лучше с крышей над головой, какой-никакой стабильностью, школой, нормальной едой и водой, но будет ли лучше маленькому травмированному ребёнку у человека, который с самого рождения отрекся от своего внука, и сейчас принял его только по той причине, что за сидение с ним, были отданы неплохие деньги. Все же чета Фишеров была не столь уж бедной, отчего Генри и смог себе позволить отдать матери не маленькие деньги за сына. Однако, с самого первого дня своего существования в доме бабушки, Сал понял, что здесь шутки плохи и лучше повиноваться всем приказам своего родственника. В первый же день ему прилетело за то, что он случайно разбил блюдце, из-за сильно трясущихся рук после операции. При чем, ладно бы прилетело в словестной форме, так нет, после этого на руке появились многочисленные синяки от сильной хватки бабушки, а вся спина горела от сильных ударов ремня. В тот же день ему были поручены дела по дому, которые он обязан был выполнить до прихода бабули от своих соседок. Надо сказать, что работы был непочатый край: вымыть полы в трёхэтажном огромном доме, перемыть всю посуду, разобрать по цветам бисер, из которого Маргарет, так звали мать Генри, шила нелепые и даже с какой-то стороны, страшные картины… Неподготовленный, и ещё не отошедший от операций мальчик, просто не смог справится со всем этим огромным объёмом работы, за что и был посажен в тёмный чулан. Казалось бы, просто тёмный чулан, ничего страшного, но после трудного дня хотелось есть и пить, а ещё там было холодно и очень сыро, да так, что каменные стены были покрыты многолетней плесенью. Да и воображение у маленько Салли разыгралось не на шутку, и рисовало в каждом тёмном углу страшного монстра с красными глазами, жуткими клыками. Он стоял под люком и молил, что бы его оттуда выпустили, он плакал, плакал навзрыд, но никто его не слышал, никто не хотел его слышать, а соленые крупные слезы капали из под протеза и разбивались о бетонный пол на тысячи маленьких кристалликов. Салли было больно осознавать, что сейчас он заперт один, в страшном чулане, со своими страхами. Ему было страшно и одиноко, настолько, что он стал бродить по чулану, наворачивая круг за кругом, понимая, что ноги стали замерзать слишком быстро. Оно и понятно, мальчик был босиком. А его некогда аккуратные хвостики, цвета ясного июльского неба, растрепались и падали редкими прядями под протез слегка мешаясь щекоча ещё совсем незажившие шрамы. Он просидел в этом месте ночь, так и не сомкнув глаз. Салли боялся подпускать к себе сны, ведь прекрасно понимал, что они лишь сделают еще хуже, напугают, опалят своим холодным страхом сердце, отравят своими колкими словами душу, помогут этому месту поглотить ее в вязкую тьму, помогут разбить большое сердечко маленького ребенка, родившегося не там, где его могли действительно полюбить... А ведь это был лишь первый день. Он боялся предположить, что же будет потом, когда он выйдет из этого чулана. Наверное, это и называется страх перед будущим. Он испытывал это только один раз, когда между очередными операциями он посетил похороны своей собственной матери, которую он так сильно любил. Он не хотел, что бы все вот так вот обернулось, он не думал, что все может вот так вот обернуться, что однажды единственная любящая его таким, какой он есть душа уйдёт, просто пропадет из жизни, и больше никогда не вернётся, и не успокоит во время очередного кошмара. Он в этот момент просто не представлял, что сможет хоть как-то пережить это, что сможет и дальше существовать, возможно, какая-то частичка души, даже, ушла в могилу вместе с матерью. Тогда Салли казалось, что отец больше никогда не захочет его видеть, что в какой то мере оказалось правдой, ему казалось, что теперь все мосты сожжены, а этот маленький островок, на котором он обитает вместе со всеми своими монстрами просто поглотит его и не оставит и кусочка, ведь бежать больше некуда. Так и выглядела, по мнению маленького Салли безысходность, мрачная, тоскливая и трагическая безысходность... Он не видел в этот момент будущего, ни своего, ни чего-либо ещё, в этот момент все его внимание было зацикленно лишь на свежевырытой могиле, от которой разило сырой землёй. Ещё и дождь, который всему добавлял остроты, запахам, настроению и видам. После погружения гроба и закапывания могилы, Сал долго не мог отойти, во всех смыслах, его растормошила беспокоющаяся за его бинты медсестра, которая давно должна была их сменить. Она привела Салли в палату и провела процедуры, но шокированный ребёнок даже не заметил этого, он настолько погрузился в свои мысли, что невольно вспомнил детство, оно не было прям очень ярким и незабывающимся, но оно хотя бы было, и резко оборвалась после инцидента.