Я видел свет

Электронные письма не горят. Не превращаются в серую кашицу под ливнем. В этом их преимущество перед бумажными. Удобство чаще всего побеждает романтику. Сообщения, что мы получаем в директ, не нужно трепетно хранить: закладывать между страниц книг, чтобы наверняка сберечь, а потом тратить время, разыскивая. Ведь книги на стеллажах живут своей жизнью — это почти всякий знает. Электронные письма... Их не ждут неделями, и за ними не нужно идти на почту. Но напечатанные на компьютере слова не передают изгибов характера, как это делает почерк. Одинаково бледный ровный шрифт. В чём душа? «Привет», — пишет Ви. Напиши она это ручкой или карандашом на клочке бумаге, каким было бы заглавное «П»? Даниэль чувствует, как губы сами собой подпрыгивают в улыбке. И он не пытается это исправить.

wie geht es dir?

Утро шипит сбегающим кофе(вдохновение чтоб его, а клавиши так призывно блестят!), первой после пробуждения дозой никотина, и потом — щекочет уши хриплым со сна женским голосом. — Я зачитаю тебе первую строчку. Скажи, только честно, как тебе... Только честно! Даниэль забывает про сигарету между пальцев, и остывающий в чашке кофе. — Сейчас... Scheiße! Вот, нашла... И смущение уходит из голоса Ви, когда она начинает читать. Связанная дымом кухня прячется. Строчки, озвученные мягким голосом, стирают запах арабики и приносят шелест волн. Крик ветра, который пахнет солью. Чёрные, намокшие спины камней, на которых то тут, то там — маленькая серая чайка тревожно ждёт прилива. Маленькое волшебство. Даже становится грустно, когда синяя полоска голосового доходит до конца. Даня усмехается, делая пустую затяжку. Обиженная последняя искорка кусает за палец. — Чёрт!.. Извини за голосовое. Кроме того он ещё и опаздывает на очередное собеседование, но... Прокашливается, зачем-то поправляет ворот рубашки и приглаживает вихры каштановых волос. Словно на сцену выходит, ей-богу. — Никаких извинений! — он неловко смеётся, делает какую-то слишком долгую паузу, свободной от телефона рукой перебирая браслеты на запястье. — Во-первых, это... То, что ты прочла. У меня нет слов, ma cherie. Ярко. Очень ярко и насыщенно. Он выходит на балкон, испуганные голуби, лепившиеся на ржавом карнизе, тут же взмывают прочь, возмущённо лопоча. — А во-вторы-ы-ых, — протягивает Даниэль и чувствует себя последним дураком. — Мне нравится твой голос. — он снова приглушённо смеётся. Локтями опирается на бетонное ограждение и улыбается золотистому пралине между облаков. — Так что, Ви, — подытоживает он с едва заметным вздохом. — Больше голосовых богу голосовых... Или как там... Всё, я побежал. Собеседование он лишь чудом не заваливает. О каком набитом оскомину Моцарте может идти речь, когда внутренние диалоги с Ви наконец обзавелись голосом? И хочется вернуться домой, к тишине, к родным клавишам, и обнаружить с десяток новых голосовых сообщений. И переслушивать, находя где-то внутри воздушного, серебристого голоса, окаймлённого шорохом волнения— музыку. Способны ли на это тихие бумажные письма?