Некрополь

Я раскусил зуб напополам, языком чувствовал его внутренности, вяло головой ощущал боль, хотя лицо и дёргалось, когда задевал что-то. Видимо нерв. Тут бы реветь как в первом классе, когда мать свалила. Или не в первом, наверное раньше. Когда она забрала мелкого и ушла. Когда я думал почему она меня оставила. Достал водку, чтоб прополоскать, только забыл выплюнуть и выпил. На вкус как водка, слюна и кровь. Ещё немного привкуса застарелой пломбы. Второй раз не полоскал, просто выпил. Хотелось залить себя спиртом с головы до ног, чтоб оттереть вросшую мерзость, как белые пятна на бесхозных трусах, как волосы в душевом сливе, как белую накипь на чайнике или высохшие разводы на дне стакана с зубными щётками. Я отряхивался каждый раз, когда вспоминал о том, как меня зовут. Заметил не сам, Паша пару раз спрашивал. Толенька, а когда свадьба? А Толенька сгусток, который достал сантехник из ржавой трубы, Толенька шприц в высохшей клумбе, Толенька умер вместе с отцом, я хоронил его на пустыре как безымянного кота, а он, сука, приходит ко мне каждый ёбаный день и дышит над ухом, мерзко, трупно, я чувствую его запах на своих вещах, я смываю его с рук хозяйственным мылом, что само по себе жест отчаяния. Я перебирал наиболее мерзкие вещи, пытался скрестить их в своей голове, чтоб сказать - вот это точно хуже. Но не получалось. Я бросил на этапе сплава огромных родинок на лицах работников почты, тухлого мяса с личинками оводов и чего-то ещё, вроде докторской колбасы. Гиблое дело. Батя когда-то любил охотиться. Не знаю с чего, но любил пострелять уток. Его пассия приноровилась запекать их в духовке. Я ненавидел этот запах. И не то, чтобы плакал и ел, но, да, плакал и ел. У мертвых селезней головы свисали будто канат в спортзале, заткнутый за турник. Зелёная шея переливалась, но как-то мёртво, может быть дело в освещении, хотя это уже не важно. А из утиных сердец был суп. С лапшой. Сердце туго жевалось. Лапша разваливалась. И однажды, когда она успела приесться и в прямом смысле и в переносном, просто голотал что проглатывалось, а что нет - жевал до боли в челюсти, ассоциация, которую я выгонял изо всех сил меня настигла. Мне поручили разделать утку. Селезня. Разрезаю шкурку на груди. Пальцами раздвигаю перья, пух, подрезаю дальше. Иссиня-красное мясо, а в нём белые прожилки, похожие на зёрна риса. Или, скорее, это в зёрнах затесалось немного мяса. Смотрю на них, разрезаю шкурку дальше, на автомате, касаюсь краем пальца мяса и понимаю, что крапинки не как мясо на ощупь. На кухне темно, на полу немного перьев, на столе утка. В утке личинки. Отец ещё пару раз привозил уток, но они были такими же. Потом перестал. Стал ходить в тир. Мясо не покупал, а потом утки и вовсе перестали водиться. Наверное, с тех пор тошнота стала спутником, который махал белой тощей ручкой с каждой фотографии. Но та, что я ощущал по отношению к трупу, дышащему над ухом, была тошнота совсем иного рода. Я будто начинал ощущать где у души пищевод, чёткие контуры, за которые пыталась вырваться непереваренная масса из воспоминаний и бесполезных фактов, вроде калибра винтовки Мосина. Теперь ещё и зуб.