Зверёныш

Каким-то чудом, не иначе, косорукое управление Фуго и не очень конкретные комментарии Буччеллати привели их к нужной точке. Одно мгновение, пара нажатий на разные кнопки — и резкий рывок отправил звездолёт в гиперпространство. Правда, в этот раз у Фуго не было никакого желания любоваться завихрениями света, проносящимися за прозрачными обзорными экранами — его внимание привлёк короткий болезненный стон Буччеллати. Сила, с которой их затянуло в гиперпространство, и резкий рывок заставили стиклика упасть на пол с неудобного кресла. Впрочем, он быстро поднялся и сел, прислонившись спиной к панели управления. Этот безумец улыбался. — Знаешь, я думаю, у тебя талант. Ещё пара уроков вождения, и будешь летать не хуже, чем я в твои годы, а может и лучше. Это лесть? Это шутка? Чем бы она ни была, эта фраза внезапно разозлила Фуго. — Не смешно! — рявкнул он. С недавних пор похвала пугала его, хотя подросток всё ещё в тайне желал всем вокруг понравиться и сделать всё лучше всех. Но два болезненных желания (быть в безопасности и заслужить одобрения) сталкивались, противореча друг другу, и вызывали только раздражение и злобу. Улыбка Буччеллати пропала, и больше Фуго её не видел. Вместо этого появилось хмурое задумчивое выражение. — Эй, Буччеллати, — позвал Фуго. Тут уместней всего было бы извиниться, но он терпеть не мог извиняться, так что к хатту это всё. Забыв о вежливости, он резко спросил: — Ты умираешь? — Нет, — поспешно ответил стиклик, и Фуго вздохнул с облегчением. — Когда внутреннее кровотечение остановится, мне станет лучше. Сейчас главное не двигаться. — Внутреннее кровотечение? Что? — недоверчиво переспросил Фуго. — Откуда ты знаешь, что за хрень происходит внутри? Ты врач, или кто? Насколько я знаю, когда в существ попадают из бластера, их внутренности плавятся, а не истекают кровью! — Я не врач, — немного устало ответил Буччеллати. Хатт, должно быть, ранение высасывало из него все силы. — Но в меня уже стреляли. Много раз. Поверь, я знаю, о чём говорю. Я… моя раса… стиклики очень живучие, если честно… Он произнёс последнюю фразу медленно и невнятно, словно начинал засыпать. Фуго и сам почувствовал странную усталость: после того, как опасность миновала, и адреналин выветрился из головы, он вспомнил, что не спал с тех пор, как больше суток назад охотник за головами по имени Иллюзо выловил его на нижних уровнях Корусанта. — Эй, Буччеллати, — снова позвал он, но на этот раз прозвучало скорее жалко, чем требовательно, — пообещай, что не умрёшь? — Если ты сможешь мне поверить, — проницательно заметил Бруно, — я обещаю. После всего, что случилось, Фуго действительно не думал, что когда-либо сможет снова доверять другому существу. Но вот он здесь. Мягкий, низкий и немного сонный голос Буччеллати действительно успокаивал. Ему хотелось верить как ничему другому во вселенной. Фуго боялся. Он больше всего на свете боялся допустить ту же ошибку, что и в прошлый раз. Но разве он виноват? Разве это преступление — просто хотеть немного родительского тепла, пусть даже не от кровных родственников, а от кого-то, кого он считал своим другом, своим учителем, своим наставником? «Вы можете рассказать мне всё, что угодно, — вот что сказал ему тот человек, — любые секреты — просто доверьтесь, мой дорогой Паннакотта, и я вас не подведу, обещаю». Поначалу это действительно так и работало. Фуго открывался ему, потому что больше было некому — и никто не предупредил юного тви’лека (подростка, ребёнка), к чему может привести это доверие. Никто не сказал, почему оставаться наедине, за закрытыми дверями кабинетов и учительских, со старым добрым профессором, другом его родителей — очень, очень плохая идея. И никто не поверил ему потом, в зале суда. Доверие. Обещание. Дружба. Родительская любовь. Опека. Объятья. Всё это в один момент смешалось в сознании Фуго с грязью и болью. Сами понятия — разбились в дребезги, испортились, извратились этим человеком. Отвращение, неловкость и непонимание, странная, незнакомая боль и слишком много вопросов давили на разум Фуго, превращая послушного ребёнка в… Ха-ха. Чего они ожидали? Что могут отправить тринадцатилетнего гения и вундеркинда ребёнка в Университет на другом конце Галактики и думать, что всё будет в порядке, всё пойдёт по плану? Чего ожидал тот человек? Что может разрушить жизнь Фуго и просто уйти безнаказанным? Что может изнасиловать брошенного, жаждущего любви и ласки мальчика, а потом попытаться сделать это ещё раз? На самом деле, именно это и случилось бы, если бы не «дикий зверёныш», очень вовремя проснувшийся в сознании Фуго. Ха-ха. На что бы этот человек ни рассчитывал, в итоге он получил лишь сотрясение мозга, изодранное в кровь лицо и глубокие укусы на руках, до самых костей. Это не вернуло Фуго его разрушенную жизнь (скорее, нападение на профессора стало началом конца), и это даже не было по-настоящему справедливо — но справедливости в принципе не существовало, ему ли не знать. Как-то так Фуго и оказался здесь. Он больше не мог никому доверять, и особенно — взрослым, дающим нелепые обещания. Но он мог бы попытаться поверить этому странному экзоту, бросившемуся под плазменный выстрел, чтобы защитить его жизнь.

***

В итоге Бруно Буччеллати попросил принести ему аптечку и одеяло из каюты и оставить в покое на какое-то время. До выхода из гиперпространства — ещё много часов, и Фуго мог бы использовать их, чтобы обшарить грузовой звездолёт в поисках оружия и других полезных вещей или чтобы придумать план побега. Однако вместо этого он предпочёл забраться в каюту Буччеллати и осмотреться там. Попасть в неё он смог из коридора — люк в потолке находился рядом с дверью в кабину. Но чтобы добраться до каюты, необходимо было взбираться вверх по лестнице, чего сам Буччеллати в его состоянии сделать точно не мог. Таким образом, Фуго определил это маленькое помещение как самое безопасное место на звездолёте. В каюте, на удивление, было темно и пусто. В крохотной комнатке с низким потолком (всего полтора метра, кажется — Буччелати бы не смог стоять здесь, выпрямившись в полный рост) Фуго обнаружил две койки, на одной из которых лежала свёрнутая одежда, бластер и целый ворох разноцветной термоткани. Верно — Фуго выудил эту информацию из глубин своего наполовину механического мозга — стиклики боятся холода и, наоборот, терпимо относятся к жаре. Вот почему внутренности Буччеллати не поджарились (и слава Богине за это). Фуго закрыл люк и оказался отрезан от всей остальной Галактики, спрятавшись в этом маленьком, пустом, чистом и тёмном стальном ящике. Если бы у него остались силы на размышления, он бы задумался о том, почему у Буччеллати с собой так мало личных вещей — словно он привык жить в вечном движении, перебираясь с одного звездолёта (станции, планеты, луны) на другой. Но у Фуго не было сил думать, он действительно устал. Маленький тви’лек свернулся на полу калачиком. Закрывая глаза, он впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности, словно каюта была маленьким секретным гнездом, его крохотным домом на ближайшие восемнадцать часов. Его Убежищем от всей остальной Галактики. Он решил, что если Буччеллати сдержит своё обещание, то он расскажет наёмнику правду о том, как его имя оказалось в списках охотников за головами.

***

/двенадцать часов спустя, кабина безымянного звездолёта серии SF, Бруно Буччеллати/ Бруно, к счастью, удалось немного поспать. Звёзды проносились над его головой, мягкий поток света успокаивал, напоминая о тех временах, когда он в свои четырнадцать впервые вступил в команду пиратов, и ему повезло заполучить койку возле иллюминатора. Но проспать долго на голом полу не вышло: вскоре Буччеллати проснулся с болью в позвоночнике, плечах, спине, простреленном боку, голове… в общем-то, проще было сказать, что у него не болело. К сожалению, такова цена за сверхъестественную (по человеческим меркам) живучесть. Он как раз заканчивал импровизированную перевязку раны (в процессе оставив несколько синих кровавых пятен на полу возле себя), как дверь в кабину отъехала в сторону, являя миру сонного маленького тви’лека. — Не касайся крови, — первым делом предупредил его Бруно, поскольку ребёнок уже едва не наступил на пару капель. Кабина этого звездолёта была действительно маленькой. — Почему? — Панна тут же отступил назад, но вопрос прозвучал с запозданием, словно тви’лек всё ещё не до конца проснулся. Боже, он такой ребёнок. — Парализующий яд, — просто ответил Бруно. — О таком не пишут в голонете, не так ли? — Парализующий? Нейротоксин, что ли? — переспросил Панна, на что стиклик мог лишь неуверенно повести плечом: он действительно не знал. Возможно, если бы он получил нормальное образование и помнил бы определение… или если бы провёл среди своего народа чуть больше, чем всего двенадцать лет детства… Так или иначе, появление Панны напомнило Бруно ещё об одной важной задаче. Как только кровь с пола была убрана, а тви’лек устроился в кресле второго пилота, свернувшись калачиком и прижав колени к груди, Буччеллати рискнул ненадолго покинуть кабину, оставляя это маленькое недоразумение наедине с аппаратурой. Ребёнок проводил его озадаченным взглядом, но ничего не сказал. Ходить после попадания плазмы в бок — то ещё удовольствие, но Бруно всё же доковылял до грузового отсека и вернулся со спрессованными упаковками питательного пайка. — Тебе не обязательно было идти самому, — с каким-то непонятным укором в голосе сказал ему Панна, когда Буччеллати протянул тви’леку его порцию. — Мог бы отправить меня. Когда Бруно пришлось слегка наклониться над ним, чтобы сесть в своё капитанское кресло, Панна явно непроизвольно сжался, впившись в стиклика тревожным взглядом. Его лицо исказилось уже знакомой Бруно яростной гримасой. Эти ярко-красные глаза, с лопнувшими сосудами, секунду назад ещё сонные, в момент вспыхнули такой яростью, что Буччеллати приготовился защищаться и настороженно замер. Мгновения сменяли друг друга убийственно медленно, словно приливы бескрайнего океана. — Панна, — попытался Буччеллати, — успокойся, это просто я. Я тебя не трону. Я тебя даже не касаюсь. Да, кажется, Бруно попал в яблочко. Прикосновения и вторжение — вот что было спусковым крючком для ярости маленького тви’лека. Однако, слова наёмника, кажется, дошли до Панны. Он вцепился руками в свои собственные колени, раздирая кожу едва ли не до крови, но так и не набросился на Буччеллати, даже когда тот «отмер» и наконец-то сел в своё кресло. Ещё минуту спустя Панна разжал побелевшие костяшки пальцев и смущённо пробормотал что-то, по интонации напоминающее извинения. — Полагаю, нам стоило с самого начала прояснить этот вопрос, — вздохнул Буччеллати. — Извини за вторжение. Тебе не нравится, когда кто-то оказывается слишком близко? — Это называется нарушением личного пространства, — хмуро пробормотал тви’лек, всё ещё не глядя на Бруно. — Да, не нравится. Мягко говоря. — Я заметил. Есть что-то ещё, чего мне не стоит делать? — Можешь держать подальше эти… — Панна неопределённо указал рукой на собственный лоб, — штуки? Ах, он, вероятно, имел в виду стикликские антенны. Большую часть времени Бруно не контролировал их движение, и они просто следовали за потоками воздуха, а так же тянулись ко всему мало-мальски интересному в радиусе досягаемости. Но если Буччеллати действительно хотел, он мог заставить их спрятаться в волосах. — Я постараюсь, — пообещал он. Когда все важные вопросы были улажены, Бруно и его маленький пленник наконец-то смогли спокойно поесть. В кабине воцарилось напряжённое молчание, прерываемое только шуршанием и треском пластика. Судя по тяжёлому взгляду, Панна собирался о чём-то заговорить, но всё никак не решался, и Бруно пока не торопил его. В конце концов, у них впереди ещё несколько часов в гиперпространстве. — Эй, Буччеллати, — наконец обратился к нему Панна, — тебе уже лучше? — Несколько стандартных суток, и я буду в полном порядке, — ответил Буччеллати. На самом деле, его удивила и даже тронула своеобразная забота, с которой относился к нему тви’лек после ранения. Для Бруно было в порядке вещей получить парочку бластерных выстрелов (всё равно на нём всё заживало быстро, словно на вомп-крысе), и никто из его бывшей команды не придавал этому особого значения. А уж от Польпо по такому случаю даже выходного не добиться. Но прямо сейчас один маленький травмированный ребёнок, кажется, действительно сочувствовал его боли, и это согревало сердце Бруно. — Хорошо, — Панна вздохнул, собираясь с мыслями. — Буччеллати, я… я думаю, я могу рассказать тебе, почему моё имя появилось в списках охотников за головами. И почему Польпо зря приказал доставить меня живым. — Я хотел бы знать, это верно. Но спроси себя: точно ли ты хочешь об этом рассказывать? Пауза. Ещё один вздох. — Да.

***

Вот так у Бруно появилась возможность проверить свои догадки и предположения и узнать историю маленького пленника с самого начала. — На самом деле меня раньше звали Панни’фуго ДиррКо́та тей, на общегалактический — Паннакотта Фуго, сын сенатора от системы Рилот, Диррна Фуго, и пять месяцев назад, когда я поступил в Корусантский Университет, на факультет Общегалактического Права, отец даже сделал меня наследником клана. Панна на секунду замялся, обдумывая следующие слова, и Бруно задумчиво произнёс: — Твоя семья действительно известна в Галактике, даже я немного о них слышал. Поэтому ты не сказал мне свою фамилию сразу? — Да. Но вообще-то я привык, чтобы все звали меня просто Фуго. По крайней мере, это не так унизительно, как «Панна». — Унизительно? — Давай по порядку, ладно? Ты, кажется, хотел знать, сколько мне лет — мне тринадцать с половиной. Я жил на Корусанте и учился, когда… кишки ранкора, ты не захочешь об этом слушать. — Панна… или нет, лучше называть тебя Фуго, да? Послушай, ты можешь не углубляться в детали, если не хочешь. Но знай — что бы ты ни рассказал, я не стану тебя осуждать, — попытался заверить его Буччеллати. Судя по хмурому взгляду, не получилось. Он упрямо попытался ещё раз: — Я же пират, не забыл? Меня не удивишь парочкой преступлений. И нет, он не попал в точку. Фуго только скептически скривился: — Не будешь осуждать, да? — вызывающе переспросил он. — А если я скажу, что в итоге меня обвинили в развратных действиях, клевете и нападении с причинением тяжких телесных? Буччеллати слишком хорошо знал реалии этого мира, даже если вырос на другом конце Галактики. В конце концов, бюрократия и оправдания везде одни и те же. Он негромко спросил: — Тебя изнасиловали? И Фуго сорвался, со всей силой пнув по панели, которая, к счастью, только жалобно лязгнула, но не повредилась. Буччеллати вздрогнул. Но, вопреки резкому поступку, голос Фуго прозвучал тихо и почти надломлено: — Ты первый взрослый, кто признал это вслух. Бруно очень сильно хотелось в этот самый момент нарушить его личные границы, чтобы обнять, но он изо всех сил держал себя в руках. Фуго снова скукожился в кресле, поднял взгляд на прозрачный потолок и продолжил говорить, больше не прерываясь на выплёскивание гнева: — Когда я учился, я… сблизился… сам… с одним профессором, которого я знал с детства. Родители с ним дружили. Я видел его на каждом приёме и званом ужине, я думал, что могу ему доверять. Я не видел ничего плохого в общении с ним, я не думал… Хотя ходили слухи. Я должен был догадаться, должен был подумать, прежде чем… Он замолчал. Разговор явно свернул куда-то не туда, но для Буччеллати это не имело значения. Он уже забыл о вопросах по поводу охотников за головами, и о том, как этот ребёнок оказался в их списках. Кажется, сейчас не было ничего важнее, чем выслушать Фуго и каким-то образом облегчить его боль. Знать бы ещё — каким. Вряд ли подросток раньше раскрывал кому-нибудь столь глубокие и тревожные подробности своего прошлого — и Бруно, честно говоря, не был уверен, почему Фуго решил рассказать обо всём именно ему. Но никто другой (и, видимо, родители тоже) не поверили мальчику, и поэтому Буччеллати чувствовал, что должен сказать что-то важное, должен дать знать Фуго, что он не одинок, что его слушают, что ему верят… Бруно Буччеллати, раб, служащий наёмникам и пиратам, видел за свою жизнь невероятное количество чужой боли, но каким-то образом он ещё не разучился чувствовать, и каждый раз его сердце разбивалось вдребезги, когда он сталкивался с подобными откровениями. — Ты не виноват, — твёрдо произнёс Бруно, прежде чем успел действительно обдумать свои слова. — Никто не мог это предвидеть, ты не мог знать о намерениях этого ублюдка, пока не стало слишком поздно. Голос звучал ровно, как всегда, ни нотки ярости в нём не промелькнуло — Бруно мог гордиться своим самоконтролем. Фуго посмотрел на него странно, будто прежде никто не пытался сказать ему ничего подобного. И, вероятно, так оно и было. После ещё одной долгой паузы мальчик тихо продолжил: — В первый раз я не сопротивлялся. Я просто не понял, что происходит, и растерялся. Я испугался его угроз, что он всё расскажет родителям обо мне, и что меня отчислят из Университета. Но я чувствовал себя ужасно. Действительно отвратительно, настолько, что каждый день стал пыткой — я просто не мог так дальше жить. Эти проблемы с гневом — с тем, что я бросаюсь на людей — они были всегда, с самого детства… Когда он снова загнал меня в угол и приказал не сопротивляться, что-то у меня в мозгу переключилось. Так всегда бывает. Я просто «вернулся», когда всё закончилось. Все слова, которые мог бы сказать Бруно, терялись на фоне этой боли. Казалось, Фуго погрузился в воспоминания, и рассказывал эту историю уже скорее самому себе, чем Буччеллати. И как ему в таком состоянии вообще можно помочь? Как показать, что Бруно рядом, что он физически здесь, готов поддержать и выслушать, если он даже не может прикоснуться к ребёнку, чтобы не напугать его? — Хочешь, я скажу, что я думаю об этом? — спросил он. Потому что если Фуго не хотел сейчас обсуждать своё прошлое, он имел на это полное право. Но тви’лек осторожно кивнул, и Буччеллати продолжил: — Ты поступил правильно, даже если не в полной мере контролировал себя. Даже если это был просто инстинкт. Ублюдок заслужил наказание за то, что причинил тебе боль. Тяжкие телесные, да?.. Значит, ты его не убил. — Не убил, — Фуго покачал головой, — но мог бы, если бы дроид-охранник не вмешался. Дальше всё произошло очень быстро, буквально за несколько дней. Меня заперли в камере временного содержания, заставили выпить снотворное и успокоительное, а когда я пришёл в себя, дали поговорить с мамой. Отца я увидел только потом… в зале суда. Он снова погрузился в воспоминания, а Бруно, на самом-то деле, даже представить не мог, что пережил Фуго. Он привык к другого рода опасным ситуациям: погоням, перестрелкам, захвату космических станций и кораблей… но он понятия не имел, что чувствовал ребёнок, отрезанный от мира лучевой завесой, в зале суда, на скамье подсудимых. — Заседание организовали очень быстро. Семья даже наняла адвоката, чтобы не ждать, пока пришлют государственного. Да и сам суд… местный, секторальный, какая-то палёная контора, где меня судили не по общегалактическому законодательству, а по законам системы Рилот. Отвратительный расклад. Даже новые Имперские законы милосерднее, чем старая и жестокая патриархальная система законодательства Рилота. И в таких ситуациях, как у Фуго… закон редко работал в пользу жертв изнасилования. — Всё было с единственной целью, — продолжил отрешённо рассказывать Фуго, глядя на подсветку приборной панели, — чтобы СМИ не успели раскрутить скандал. А я просто… ничего не понял. Я даже не помню, как сидел в зале суда, что и кому я вообще сказал. Я читал о таком состоянии: аффективно-шоковая реакция, длится от нескольких часов до нескольких суток, и одно из проявлений — острый реактивный психоз, вплоть до амнезии. В совокупности с транквилизаторами и седативными… я очнулся, когда всё закончилось. Меня не посадили, но изгнали из клана, чтобы не портил репутацию родителей. Хотя термины были Бруно совершенно незнакомы, он уловил суть и догадался о дальнейшей судьбе маленького тви’лека: — И тебе пришлось в одиночку выживать на улицах Корусанта? — он действительно ужаснулся, потому что знал не понаслышке, через что проходит ребёнок, оставленный один на один с враждебной средой (будь то мегаполис, туристический мир или пиратская база-станция). — Фуго, ты… удивительный. Ты очень сильный, раз справился со всем этим. Я не представляю, как тяжело тебе пришлось. Фуго покосился на него и поджал губы. — Спасибо, наверное. Хотя я не сдала ничего особенного, просто… жил. Два месяца. — Замечательно уже то, что ты сумел выжить, — не согласился Буччеллати, чем вызвал у тви’лека короткий скептичный взгляд. — Так хочешь знать, что было дальше? — Если ты хочешь рассказать. — У меня есть только предположения, — Фуго разочарованно вздохнул. — Спустя два месяца до меня дошло, что надо подать апелляцию в какую-нибудь инстанцию повыше. Связаться с прессой, может быть. В Университете я изучал Право и знал, что по закону, даже отрёкшийся клан должен обеспечивать меня финансово вплоть до совершеннолетия. А если бы я смог обратиться в правозащитные организации, в кризисный центр, и собрать доказательства… Я мог выдвинуть обвинения против суда, врачей и родителей. Я мог бы и разрушить карьеру отца, как сенатора, и доказать вину профессора. Мне просто нужно было немного времени… а потом за мою голову назначили награду. Осознание — словно выстрел бластера в самое сердце, и даже больнее. — Думаешь, за устранение заплатили твои родители? — спросил Бруно, на что Фуго ответил быстрым кивком, словно боялся, что наёмник ему не поверит. — Это… так жестоко для тех, кто посмел называться семьёй. Но ты прав, у них больше всего мотивов. Я верю тебе, Панни, но… можно нарушить твоё личное пространство? — Зачем? — растерянно спросил Фуго. Он явно был ошарашен и словами, и верой Буччеллати. — Для моей расы объятья — высшая степень одобрения и поддержки, — быстро и привычно объяснил Бруно, как всегда умолчав о том, что такие жесты приняты в основном в кругу семьи. Он сам давно лишился и кровных родственников, и родной планеты, и дома, в который можно было бы вернуться, так что это не имело значения. И сейчас Бруно просто действительно хотел дать знать Фуго, что он больше не один. — Хорошо, — неожиданно согласился ребёнок. Обнимать кого-то, кто свернулся калачиком в пилотском кресле, буквально слившись с его спинкой — задача не из лёгких, а потому Бруно ограничился тем, что прижался лбом к его плечу и похлопал рукой по второму. Фуго неловко усмехнулся: — Эй, Буччеллати, как ты меня назвал? — спросил он, когда Бруно отстранился. — «Панни»? Прости, тебе неприятно? — Да нет, нормально, — пожал плечами тви’лек, — но звучит глупо. Как пирожное. Так значит, ты… эм… одобрение…? Так иронично и странно, что этот ребёнок легко выстраивал предложения в сложные конструкции, когда говорил о науке или законодательстве, но терялся в таких простых темах. — Я рад, что ты остался жив, несмотря на все невзгоды и испытания. И я собираюсь помочь тебе справиться со сложностями в будущем, насколько хватит моих сил и возможностей, — сдержанно пояснил Буччеллати. Зачем он обещал это маленькому пленному тви’леку, за чью голову назначена награда? Почему он никогда не мог просто пройти мимо чужого несчастья? Если бы Буччеллати хоть раз отбросил свои убеждения (абсурдные, в его-то среде) и просто пошёл на поводу у эгоизма, он бы уже давно сбежал от пиратской империи в поисках лучшей жизни. Но прямо сейчас он никак не мог бросить Фуго ради собственной выгоды или (кто знает) даже свободы. — Даже если твой Хозяин, Хатт Польпо, прикажет меня убить? — задал верный вопрос Панна. — Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Буччеллати, зная, что ни за что не оставит в беде своего нового друга. Такое уж у него было воспитание, такие принципы и его глупое, до сих пор не зачерствевшее сердце.