Варежки тёплые

19:34 Варежки тёплые

19:35 Ты примерил уже?

19:35 Кайф

      Отвечать дефолтными стикерами Женя не умеет. Быстро смахивает уведомление и тупо улыбается, не зная, куда эту улыбку спрятать. В итоге прячет лишь телефон в заднем кармане брюк, в последний момент выныривает из диалога, спохватывается и вяло хлопает вслед за всеми вокруг, понятия не имея, кому эти аплодисменты предназначены. Совсем немного стыдно. Жене хочется отсесть подальше, можно в самый угол, отмотать диалог выше, перечитать всё с сегодняшнего утра, нет, со вчерашнего вечера, залипнуть на аэропортный кружок, сонное отчётное селфи и оправдания мешков под глазами, пропустить уже другие оправдания, где свои и чужие слова — я в порядке, спине пиздец, не переживай, немного заебался, пятая пара, тебе не лучше — сплетаются в тревожный, бьющий током клубок нервов. Жене не хочется досиживать до конца. Женя совсем несвойственно себе ёрзает на месте и думает, как бы незаметно соскочить с кресла прямо сейчас. Но договорённость на шесть — уже пять — минут позже, и Женя себя убеждает, что пять минут в сравнении с шестью неделями погоды не сделают, но тревожный клубок сворачивается всё сильнее, а завтра, вообще-то, страшно и непонятно даже спустя десятки стартов, включая и те, что покрупнее тупикового че-эр. Четыре минуты, и Женя хрустит пальцами, мысленно себя за это ругая, искоса поглядывает в сторону высокой парадной двери малого зала филармонии. Быстрый флэшбек в прошлогоднюю жеребьёвку: сотни весёлых и не очень картинок и не самый счастливый тринадцатый номер в короткой. В этот раз пятый. Женя чувствует, что пятый — счастливый, но поспешно убегает от этой мысли. Две минуты, и Женя перестаёт хлопать вовсе. Минута, а значит можно вставать.       — Я заебался, — Женя слушает и слышит, согласно кивает, чуть привстаёт и аккуратно кладёт подбородок на мягкую макушку. Марк горячо выдыхает Жене куда-то в ключицу. Женя чувствует дыхание даже сквозь рубашку и резко вздрагивает, невольно выпуская Марка из объятий.       — Ты тоже, — продолжает Марк, и Женя кивает ещё раз, даже не думая отрицать.       Женя устало молчит, периодически зевает и плечом упирается в холодный кафель единственной стены, где можно было спрятаться за закрытыми дверьми. Марк внимательно рассматривает две пары подаренных оргами красных варежек, предсказуемо не находит отличий, обязательно сообщает об этом, отмечает что-то об их «капец каком» орнаменте, и, наконец, надевает их сначала на Женю, которому не хочется сопротивляться, а потом и на себя.       — Тренером будешь, — выдаёт Марк и будто бы всхлипывает. Или Жене показалось. — Евгений Варежкин.       Женя мгновение обрабатывает игру слов, глупо хихикает и неожиданно для самого себя перехватывает руки Марка своими. Ладонь к ладони и варежка к варежке.       — В них неудобно, — отмечает Женя тут же, но выпускать Марка не планирует, сжимая его ладони сильнее. — Ты выскальзываешь. И они колючие.       — Зато тепло. Я же мёрзну вечно.       — Поэтому без шапки ходишь.       — Ты не понимаешь, это другое. Держи ноги в тепле, голову в холоде. Или как там? Чес слово, не помню.              Женя вообще не в курсе. Женя недовольно фыркает и держит чужие руки ещё крепче, ждёт секунду-две и медленно наклоняется вперёд, обессиленно утыкаясь в лоб в уже отросшую с ноября кудрявую чёлку.       — Пиздец, — говорит на выдохе и слышит вторящий ему «пиздец» номер два.       — Я…       — Зачем ты приехал, — перебивая, проговаривает Женя быстро и пугается, что сказал это слишком резко и бестактно. Марк не отшатыватся, но его руки в Жениных слабеют, а тело тянет вниз.       Ответа не следует. Женя боится сказать что-то ещё, но молчать дальше тоже страшно. Женя продумывает с десяток альтернативных вариантов этого грубо брошенного «зачем», но всё летит куда-то мимо или сквозь. Проще — больно и в лоб.       — Зачем ты приехал, — повторяет Женя ещё раз и уже не надеется на ответ, когда слышит ещё один, теперь уже очевидный всхлип.       — Просто.       Женя ничего не понимает, но кивает и обнимает. Обнимает, кажется, всем телом, так и не стягивая с рук колючие варежки, просовывая их дальше под широкую рубашку, прижимая к пояснице. Начинает медленно поглаживать, нащупывает острые позвонки и слышит, как всхлипы ритмично повторяются каждые несколько секунд всё туда же в ключицу. Женя не чувствует, но знает, что его рубашка намокла.       — Просто не бывает.       — Писать будут, — Марк высвобождается из Жениных рук и варежкой смахивает несколько оставшихся слезинок с щеки. — И говорить, и снова писать, и вообще… Херня эта вся, ты знаешь.       — Тебе ли не пл…       — Нет, — Марк чуть отходит назад, шмыгает и поправляет помятую чёлку, после чего нервно снимает варежки, так же нервно запихивая их по карманам брюк. Женя повторяет вслед за ним. — Мне не плевать.       Женя отводит взгляд и тупо смотрит себе под ноги на стык двух плит, туда, где образовался опасный скол. Тычет в него носком ботинка, пока приличный кусок напольного кафеля не отламывается, с громким эхом отлетая куда-то к дверям. Снова молчит. Женя с двадцатых чисел ноября снова в ахуе.       — Ты же даже не прыгал, мне сказали, — у Жени совсем нет аргументов. Женя честно послушался Марка, когда тот позвонил ему в первую больничную ночь, и больше так не загонялся: учился, катался, прыгал, скидывал мемы в перерывы, накатывал, учился, снова мемы, учился, желал спокойной ночи. Переживал по расписанию, аккуратно спрашивал и не давил, но не знал, что всё так плохо. До первого отчаянного всхлипа не знал.       — Сегодня квад собрал, вообще-то.       — Да боже мой, — Жене не хотелось бы это слышать. — Мне не ври только, ок? Я как бы сам… Сам всё знаю, сам…       Женя путается в словах, не желая вспоминать то, что уже вспомнил.       — Сам ебанутый, я знаю, — Марк смеётся. Женя не совсем об этом, но тоже в точку. — Всё в порядке, правда. Если что-то пойдёт не так, я снимусь.       И сам притягивает Женю к себе обратно. Хочется ответить, что всё уже идёт не так, но Женя расслабляется и почему-то сильнее, чем шесть недель назад, чувствует, что любит. Смущается от этого, но никак не реагирует.       — Ты чего?       Или реагирует.       Женя отрицательно мотает головой, не в силах больше сказать ни слова, всё ещё думая, уже даже не понимая о чём и зачем. Марк, видимо, всё понимает, и тоже молчит долгие минуты, закинув одну руку Жене на плечо, а другой играючи перебирая пряди Жениной чёлки.       — Эмобой с тиктока какой-то.       — А сам-то, — в шутку ворчит Женя.       — Я в муку хотя бы не лезу.       Женя закатывает глаза, но задумывается, и вмиг становится серьёзным.       — Во всём есть смысл, — начинает он объяснять, пока Марк наматывает одну из прядей на палец, безуспешно пытаясь сделать завиток из неизменно прямых Жениных волос. — Даже в муке. Я же объяснял.       — Я помню-помню, просто шучу, — фыркает Марк.       «Это хорошо» — думает Женя, но вслух говорить не рискует. Вместо этого достаёт телефон и неохотно смотрит на экран блокировки       — Идти надо, — сообщает с грустью. — Никакой прессы. Алексей Николаич сказал, чтоб сегодня не болтали.       — Как обычно.       — Как обычно, — подтверждает Женя и не сдерживается. Обнимает ещё раз, ближе и крепче, чем все разы до этого. На завтра как всегда договорённость: болеть за себя и не думать. Женя с трудом научился разделять и не смешивать, но так и вправду легче. Одиночное катание неспроста одиночное. Последний поцелуй в макушку, в лоб, в губы, и Марк скрывается за дверью, до последнего не разрывая тёплый контакт переплетённых рук.       Женя слушается и не думает, но продолжает верить. Женя слушается и не думает, но выдыхает, когда видит новость следующим вечером. Женя разделяет и не смешивает, но тут же пишет и чувствует, что от любви счастливый номер не перестанет быть счастливым.