Рекурсия

      Сиэль ждет прихода Себастьяна. Каждый раз ждет. Ждет, как грешники ждут второго пришествия Христа и надеются на избавление; ждет, как сиротки ждут, когда за ними наконец придут; ждет, как жаждет воздуха погребенный заживо. Он сидит в библиотеке на кресле, с присущим ему величием положив нога на ногу и сложив руки в замок. Он тянет себя за заусенцы, он сам завязал себе шнурки. Сиэль приспособился, но не привык. Проигрыш в битве не поражение в войне. Они намеренно пошли на этот ход. Сдались врагу, чтобы нанести удар с тыла. Сделали шаг назад, чтобы после сделать два сокрушительных вперед. Сиэль снова вспомнил о том, что такое надежда. Он действительно надеется, что выберется отсюда и что его стратегия беспроигрышна. Надежда и план — все, что у него есть, и все, на что он может положится. Ну и на скользкую субстанцию, материализующуюся из тени и принимающую человеческие очертания. Перед Сиэлем предстает полноватая женщина за сорок. Глубокий вздох.       — Прекращай.       Образ мгновенно меняется и перед ним уже знакомые черты. Давно прошло то время, когда Сиэля подобные перевоплощения пугали до дрожи в ногах. Слишком давно. Сейчас это заставляет выдавить разве что усмешку. Себастьян знает, что Сиэль не боится, но не верит в это. Он не осознает, что у человека кровь может не стынуть в жилах, что может не появляться иррациональный страх при виде его перевоплощающейся фигуры. Себастьян действительно монстр. Но для Сиэля — уже родной. Настолько родной, что стал уже частью собственной души и тела. Тандем, переросший в симбиоз. Медленно, но верно. Теперь они неразделимы. Теперь они одно целое.       Себастьян предстает пред ним в черных одеяниях, лишь лицо выделяется на этом фоне аристократической бледностью и глаза — красным пламенем. Сиэль, правда, давно уже не обжигается. Он только греется в этих глазах. Все в них жаждет касания, все в них тянется друг к другу, и они не могут противиться. Сиэль отослал Себастьяна две недели назад после стычки с Гробовщиком. Сиэль сдался сам. И Сиэль позволил своему главному оружию, которое должно было его сожрать после того, как они разберутся со всей этой эпопеей, зализывать раны и набираться сил. Сиэль сдался своему братцу, и он узник, и до чего же это противно было осознавать! Поступаться гордостью всегда отвратительно, но лучшего выхода не нашлось. Если бы они бежали, погоня бы продолжилась, Себастьян не успел бы набраться сил, и о победе речи могло бы не идти. Сиэль дал время на передышку. Это было выгодно.       Себастьян молча падает на одно колено, целует взятую тонкую руку своего господина, тот от неожиданности втянул носом воздух. У Михаэлиса быстрые движения. Неужели уже отвык? Сиэль растягивает губы в ухмылке: не отвык. Никогда уже не отвыкнет. И каждый раз будет встречать с присущей эйфорией. Сиэль поднимается с кресла и дает знак подняться своему слуге. Коса смерти легендарного жнеца — не шутки даже для существа из Преисподней. Сиэль, не обращая внимания на слегка недоумевающий взгляд Себастьяна, расстегивает пуговицы на его рубашке и оглаживает руками поджарое и подтянутое мужское тело. В кромешной темноте библиотеки мало что видно, ориентироваться можно только наощупь и с помощью лунного света, проникающего через окно. Лучше один раз почувствовать, чем сотню раз увидеть. Себастьян усмехается, когда Сиэль отнимает руки, удостоверенный в том, что раны окончательно зажили.       — Ты вина разгрома борделя в Ист-энде?       — А вы продолжаете читать «Пэл-мэл»?       — Вижу, ты в хорошем настроении.       — Милорд, я не ел порядка ста пятидесяти лет, а тут вы сами отдаете приказ подкрепиться. Разве я могу не воспользоваться такой прекрасной возможностью?       — Можно было бы сделать это тише.       — Вы не уточняли, поэтому я счел, что могу выбирать способ самостоятельно.       Сиэль упирается лбом в ключицы Себастьяна. Сколько бы лет не прошло, но их разница в росте, казалось, вечна. Длинные пальцы гуляют у него в волосах. Секундное проявление слабости со стороны обоих. Отстраняются друг от друга стремительно: сейчас не время.       — Гробовщик тебя чует?       — Я потратил достаточно много сил на установку барьера. Но, признаться, не уверен, что это заклинание подействует на Легендарного в полной мере, — признает свое несовершенство. Пустое бахвальство тоже оставлено в прошлом. Сейчас они перед друг другом наги. Они не по-человечески искренни. Правда и только правда. А до истины так далеко, как до Китая пешком.       — Он вернется в поместье к пяти утра. Они пошли побираться по местным больницам. Им нужна кровь, — Сиэль кладет руку на чужую подтянутую грудь. Поднимает голову и заглядывает в малиновые глаза, которые уже нет нужды скрывать. Они кажутся дьявольски красивыми. — Гробовщик совершенствует свое творение. Он смог регенерировать некоторое количество стволовых клеток, поэтому теперь крови для поддержания жизни нужно совсем немного. Два пакетика в сутки, Себастьян. Жизнь нынче стоит два пакетика крови.       — Уж точно не ваша.       Сиэль горько усмехается, но ничего не отвечает. У него нет сил. Он почти ничего не ел эти две недели: кусок в горло не лез. Спать тоже не удавалось совершенно. Его гордость, втоптанная в землю, но все ещё упорно продолжающая дышать, сопротивлялась всеми силами нынешним обстоятельствам. Сиэля они не устраивали. Пленник в золотой клетке. Самое одиозное положение, в котором только он мог оказаться. Потерявший контроль над ситуацией невольник, который пытается как-то уладить эксцесс, но выглядит не лучше предметной агонии. Слишком жалко. Сиэль ненавидит чувствовать себя жалким. Беспомощным. Не знающим, что будет дальше. Победа Себастьяна — дело удачи и его мастерства. Он не всесилен. Себастьян проигрывал. И это стоило брать в расчет. Вероятность того, что Себастьян проиграет и в этот раз, который может оказаться фатальным, составляет, по всем объективным меркам, процентов шестьдесят. Неутешающий прогноз. В жизни Сиэля вообще мало чего утешающего. Сиэль взлохмачивает волосы.       — Туше, господин, — теплые ладони ложатся на его плечи, — Я выиграю. У меня нет выбора, — и Себастьян улыбается. Той самой улыбкой победителя, которая действительно вселяет надежду. Сиэль натягивает уголки губ. Он будет верить в самоуверенность своего дворецкого, он будет верить в то, что они переоценили врага. Сиэль будет верить. Потому что выбора у его тоже нет.       Через четыре часа после этого разговора голова демона, которому полюбилось имя Себастьян Михаэлис, лежала отрубленной на прекрасном бежевом ламинате в главном холле поместья Фантомхайв, и над ней склонился молодой мужчина, который в последний раз потерял веру. В мир, в возмездие и в справедливость.