Быть влюблённым

      Кацуки знает нарицательное имя шрамов — имя человека, которым восхищается каждый из А класса. Того возносят и ждут от мальчика невероятные высоты и звание символа мира. Он улыбается этим ожиданиям. И новым полосам, которые уродуют его тело. Придурок всегда делает вид, что не против. Не притворяется только Бакуго.       Потому что Мидория Изуку давно на слуху в его мире, а немного беситься на знакомых людей — это нормально. Как например, разозлиться из-за чужой свежей царапины. Или наорать за тёмные круги под глазами. Нормально.       Иногда желание запереть человека на подкорке своего сознания, чтобы он мог спокойно подремать без кошмаров — тоже в пределах. Там Бакуго ему даже тёплый плед одолжит и кровать расстелит, только бы выспался. Он уже выдумал комнату без углов и острых предметов, хотя и не удивится, если задрот умудрится пораниться.       Чёрт. Кацуки думает об этом, сколько себя помнит. А он был умным ребёнком, не хотел никому уступать и до сих пор не хочет. Так что лет с трёх тупой ботан поселился в его голове. И бесит, что он пришёл туда не по своей воле. — Каччан?       Бесит, что Кацуки, кажется, влюблён. — Что придурок? — Поможешь?       И скорее всего, только он один. Мысль о чувствах ложится на поверхность сердца ровно, будто так и должно было быть. Наверное, уже приноровилась к его выпадам и выходкам. Кого он обманывает, Бакуго понял это ещё в средней школе. Сам нарёк придурка нарицательным именем шрамов, и собственными руками, блядскими словами оставлял отметины. Всё-таки понимание — слишком далеко до принятия. — Давай сюда бинты. Перевяжем.       Между ними была настолько огромная пропасть, что Кацуки пришлось по кирпичику выкладывать мост. Мелкий и взрывной идиот оставил слишком много ожогов и напоминаний о себе. Под ключицей самый болезненный. Не для Изуку. Для уже взрослого взрывного идиота. Этот шрам крохотный, если сравнивать с остальными, и, когда задрот надевает рубашку, его не видно. Но герой всё помнит. Это первое осознанное желание прикоснуться губами к чужой коже. Подорванное и сожжённое дотла. — Ты куда опять вляпался? — Да просто Каминари-кун попросил коробки помочь перенести, а там струны лежали, вот и... — Снова какая-то хрень. — Не бурчи, Каччан, — и придурок смеётся.       Смех — это одна из причин предотвращения новых шрамов на хрупком теле. На третьем году обучения он вспомнил, как вообще выглядит счастливый придурок: нечаянно стал свидетелем его покупки лимитированной фигурки Всемогущего. Не смог это выбросить из головы и для себя решил, что в не потрепанной форме улыбка смотрится лучше. А бить можно и по задротским мозгам. Мелочь не смирилась до конца с чувствами и ранила словами, как только могла. Придумывала невероятные вещи, даже докатилась до пожеланий сдохнуть. Искренних. — Не слишком туго? — Кацуки морщится от воспоминаний, хочет выблевнуть свой внезапный хрип. От себя, если честно, тоже хочет избавиться.       Но Изуку расценивает это иначе. — Каччан, я не хрупкий, не сломаюсь. Делай как нужно.       Конечно, не стеклянный. Но после подстрекания к суициду Бакуго весь вечер пытался без матов молиться, чтобы задрот его не слушал. И на всякий случай в своей выдуманной комнате закрыл все окна и балкон на ключ. А Изуку укутал пледом поплотнее и поил горячим шоколадом. Они смотрели, как падает снег. Даже в мыслях он пытался с ним не разговаривать, вдруг и тот решит сделать что-то настолько глупое. Страшное.       Ни тот, ни другой придурок его не оставили. Настоящий пришёл в школу в то же время, а живущий, как нахлебник, в его голове мирно посапывал, пока Кацуки боролся с математикой. — Знаю я, идиот.       Потом случился Юэй. Задрот правда перестал быть хрупким, беспричудным. Он сделал шаг навстречу своей мечте и побежал со всех ног, не останавливаясь на передышку. Светившаяся во все стороны морда, словно фары от тупых машин, ослепляли Кацуки на его пути. Спрятаться от сияния было некуда, оно заставляло принимать себя как данность. Поэтому Бакуго впервые в жизни поддался.       Влюблён. Он влюбился.       Но что с этим делать непонятно. Самая тупая стадия, зазывающая в его жизнь безысходность. Вроде даже вариантов нет, только признание или возможность быть похороненным заживо. Он выбрал ничего.       Допустил лишь одно изменение: начал приобнимать спящего нахлебника в голове, когда хотел чего-то большего с настоящим. Он не позволял даже в мыслях узнать тому, что кое-что изменилось. Поэтому Изуку всё чаще и чаще не просыпался, не говорил с ним. — Каччан, всё нормально?       Война меняет всё. Не только устои и порядки, вбитые школой и героями, но и его цели. Сначала они казались временными: защитить, спасти, не дать Изуку уйти. Не позволить ему сломаться. Всеми силами держать на плаву и показать, насколько он важен. Показать, что героя определяет не причуда, не её мощь. Что Кацуки глубоко плевать на то, какая дрянь сидит внутри задрота и как они спасут этот гребаный мир. Пусть уничтожат Шигараки и превратят в пепел их чокнутые идеалы. Главное другое — не дать умереть Мидории Изуку, нарицательному имени шрамов, его другу детства. Его человеку.       Кацуки следовал этим целям до конца. В подтверждение сердце иногда ноет по ночам. Боль кажется настолько правильной, что невозможно злиться. Он сделал тогда выбор, и ничего испарилось, будто никогда и не существовало.       Вместе с ним исчезла и комната без углов с закрытыми окнами. Дремлющий Изуку тоже ушёл. — Каччан?       Появился настоящий. Точнее больше настоящего. В больничной палате с яблочными зайчиками и разбитый до такой степени, что и клейкой причудой не собрать. Кацуки выписали тогда через месяц, но было как-то плевать: из больницы он ушёл после второго вместе с Изуку. Эта была физическая потребность обоих — знать, что другой дышит и не остался на поле боя один на один с Шигараки. — Каччан, ты меня пугаешь.       Наверное, тогда Кацуки понял, что задрот не может его любить. Да, они постоянно рядом. Иногда даже слишком: засыпают вместе, говорят о какой-то бредятине и держатся за руки. Но всё это нужно для того, чтобы чувствовать живое тепло, не вспоминать истошные крики и знать, что есть пульс. Всё это со стороны Изуку объяснимо, а дальше они и не переступали.       Только Кацуки однажды сварил горячий шоколад и чуть не вылил его на придурка. Потому что нахрен задавать тупые вопросы, просто пей свою жижу и всё. — Всё нормально.       Просто будь собой и прекрати корчить виноватую морду. — Изуку.       Просто...просто всё ни черта не просто.       Перевязывать раны намного сложнее, чем оставлять свои. Свыкнуться со своими чувствами длиною в жизнь кажется на грани невозможного. Отпускать фантазии и мечты больно, когда знаешь о реальности.       Быть влюблённым сложно. — Точно? — Изуку проводит взгляд по забинтованной руке и поднимает его на Кацуки.       Придурку, наверно, притворяться придурком тоже сложно. Скорее всего, поэтому он даёт слабину и улыбается. Кацуки такого себе позволить не может, уже поддался один раз.       Он держит лицо, даже когда его пальцы обхватывают и переплетают с чужими. — Точно.       Чёртов Боже, пусть всегда будет так тепло.