Что ты сегодня готовишь в своей кондитерской?

Что ты сегодня готовишь в своей…этой…ну, как там её? — в ответ слышится едва заметный смешок, после чего мягкое исправление, которое, кажется, чуть ли не каждый день крутится на кончике языка девушки, неустанно повторяясь. - Кондитерская, Уинни. И сегодня я готовлю макаруны с взбитыми сливками. Они очень хорошо расходятся перед днем святого Валентина, дорогая. А для меня, это шанс разбогатеть! Ха-ха, ты же знаешь, я шучу...- произносит Синклер, в очередной раз понимая, как глупо звучат её шуточки. Однако будь сейчас Уинни рядом, она бы показала свой самый тёплый взгляд, поддержав даже самую нелепую из всех шуток мира. И пока Инид воодушевленно что то щебечет, Аддамс готова поклясться, что нос её девушки, как обычно бывает если дело касается взбитых сливок, измазан белой сладкой субстанцией, которую Синклер без упоминания и не заметит, ходя так до самого вечера.. Но сейчас, когда на другом конце трубки слышится громкий звук работающего миксера и причмокивание с последующим довольным мычанием, Уэнсдей усмехается, поднимая взгляд к потолку, осознавая, что её сладкоежка, которая, кажется, недавно получила новую порцию инсулина, опять не слушает строгие наставления врача и капризничает без контроля от Аддамс. Пора бы напомнить об этом, пока еще.. есть время. - Хватит есть сладкое, Синклер. Неужели давно плохо не было? Да и на макарун, ты не похожа, – суровым голосом произносит та, намекая тем самым на явное нарушение их с Инид договора. На эти слова девушка чуть ли не обронила телефон, скорее, словно скрывая следы страшного преступления, вытирая со рта следы вкуснейших сливок. Тело Синклер мелко задрожало, чувствуя сильную вину перед Уэсндей. Пусть и рядом той нет, но все равно продолжает заботится о её неудержимой тяге к сладостям. Так что она тут же увереннее хватает трубку, чуть удобнее располагая её в своей немного липкой ладони, будто бы боясь, что её девушка поймет, что была права. - О.. о чем ты говоришь? Я… я ничего не ела! Только дегустировала! Ну соль, сах.. хар.. — голос лишь на мгновение неуверенно затухает, вдруг сменяясь на более уверенный и привычный тон. — И вообще… Как ты поняла? — Действительно, каким образом?… Но на самом деле, проблема даже не в очевидных звуках. Когда-то Инид и Уэнсдей впервые встретились благодаря помощи общих знакомых на чьём-то дне рождении их, как оказалось, одинаково близкой подруги. Аддамс уже тогда поняла, что эта активная и яркая сладкоежка, болеющая диабетом с рождения, не может удержаться при виде сладкого. Можно сказать, что Синклер каждый день приходится отчаянно бороться с самой собой, чтоб не съесть целую кучу вкусняшек, однако выходило это с трудом, не без помощи любимой. И та, в свою очередь, уважала светловолосую за эту стойкость. Но всё же... Когда Инид так забавно и нелепо пытается оправдываться, внизу живота начинают порхать полуживые бабочки, напоминая о том, что теплые эмоции присущи даже Уэнсдей. Это так смешно и одновременно неправильно, что темноволосая садится поудобнее, опираясь спиной о стену, собравшись с силами, уже слабо ощущаемой, будто ватной ладонью прижимает телефон к уху, чтоб слышать каждый вздох и выдох её розовой овечки. — Ам... а чего звонишь? Не забыла ведь, что в день всех влюбленных мы идем на свидание на концерт Пушистых Лапок? Обязательно не забудь купить те ушки для нас, а то я тебя знаю... — намекая на то, как Уэнсдей, не желая носить яркие аксессуары, может сделать вид, что просто забыла об этом, с лёгкой теплотой говорила Синклер. Однако Аддамс лишь слабо улыбается на напоминание возлюбленной, чувствуя, что телефон уже постепенно ускользает из ладони. Она бы очень хотела, несмотря на всю ненависть к этой приторно сладкой группе, сходить вместе со своей девушкой на шумный концерт даже с этими... розовыми кошачьими ушками. Но этому, увы, теперь этому не суждено сбыться. Уэнсдей впервые чувствует себя такой беспомощной и отвратительно слабой, что не понятно, тошнит ли её сейчас от самой себя или от общей картины перед глазами. Не сейчас, только не сейчас, она не может сказать правду, но её рваное дыхание вызывает у Синклер некоторые сомнения. — Уинни, ты чего молчишь? С тобой всё в порядке? – раздаётся в трубке весьма обеспокоенный голос Синклер, которая начинает серьёзно переживать за свою девушку, пока не слышит её привычно холодный и недовольный тон. - Конечно, со мной всё в порядке. Глупый… Щенок. Одно упоминание этой группы пробуждает во мне рвотные позывы и ненависть. И вообще… - Уэнсдей говорит быстро и без остановки, чтоб у Инид не было времени подумать и что-то сказать, заняв свое сознание понимаем вышесказанного её девушкой. Однако Инид слышит как голос её тучки, несколько смягчается. - Хаа… На работе сегодня завал. Можешь, пожалуйста, рассказать, как прошёл твой день, mia cara? Я хочу… Побыть с тобой, — говорит Уэнсдей. Тут Инид сразу же оживляется, упуская из виду все свои недавние подозрения. Девушка начинает энергично рассказывать о всякой чепухе произошедшей с ней за день. Как днем поругалась с поставщиком молочных продуктов, как договорилась о большом заказе на следующую неделю, как ближе к вечеру поспорила с Йоко насчёт какого-то платья из новой коллекции на десять заварных пирожных… А Уэнсдей внимательно слушает, одновременно ощущая, как жизнь постепенно покидает её тело. Слушать... это и вправду всегда получалось у неё лучше прочего. Оживленный голос возлюбленной явно успокаивает, разве можно желать большего в данный момент? Пока рука прижимает одну из множества ран от пуль на животе, пытаясь остановить нескончаемый поток крови. Да, кажется, Уэнсдей в первый и последний раз провалила заказ на убийство. Но сейчас ничего не могло тревожить её, несмотря на обстоятельства. Закрыв глаза на свою семью, на явно разочарованное исходом этого дела начальство, на самодовольные ухмылки сбежавших, создавших коварную ловушку, и все только потому, что Инид даёт ей покой. Кажется, сейчас она сидит не на холодном полу, опираясь на не менее холодную стену спиной, а в их уютной квартире, в которой нет ничего кроме трепета и приторно сладкого ощущения любви. Где нет места чему-то плохому. И так было всегда. Даже в их первую встречу странное теплое чувство спокойствия обволакивало холодное сердце Аддамс, заставляя усомниться в своем хладнокровии. Точно, кровь. Да, она потеряла слишком много крови, которая радостно стекала по ладони, пачкая все вокруг. Но пожалуйста, ещё чуть-чуть…Ещё пару минут послушать сладкий, словно первый поцелуй, голос, и тогда точно всё. Бьющееся от боли и тоски сердце, ощутит себя более спокойно, замедляя ритм. Я слишком жадная, - проносится мысль в голове темноволосой, пока она с особой сложностью удерживает телефон в руке. Холодные губы тихо произносят, едва подрагивая. - Прости, милая, мне надо идти. Встретимся завтра, хорошо?.. кажется, вновь придется брать сверхурочные. - Ох, вот как?.. Хорошо, Уэнс. Я люблю тебя! Чмоки! Жди фото моих макарун! - И я люблю тебя.. Тихо говорит Уэнсдей и, наконец, обессилено бросает трубку, обречённо смотря на лицо Баркли, которая только пришла, потеряв сигнал Аддамс со спутника. Это было неожиданно, но сейчас не время для эмоций со стороны товарища. И пусть бледное и крайне несчастное лицо её подруги, заставляет все тело содрогаться от душевной боли, Бьянка не отводит взгляд в сторону. - Я всё. А.. Инид… Присмотри за ней, ладно? Обещай мне… Что с ней всё будет хорошо.. Скупая слеза срывается вниз по холодной, едва окровавленной щеке, и Уэнсдей закрывает глаза, в последний раз произнося имя возлюбленной, пытаясь забрать с собой все их общие воспоминания. Действительно, она очень жадная. Бьянка подходит ближе и берёт телефон напарницы, выключая его навсегда, а затем открывает канистру с бензином, оглядываясь по сторонам. Они - профессионалы. Никто не должен знать о случившемся, ведь на кону жизнь каждого, кто живёт в этой грязи. В последний раз Уэнсдей, чувствуя тошнотворный запах, слышит человеческий голос, ускользающую тут же из мыслей и одновременно успокаивающую фразу: — Пока я жива, с ней ничего не случится. Обещаю, Уэсндей. Это хорошо. Ведь такие, как Баркли, живут долго. Слишком живучие. Аддамс усмехается в мыслях и затухает навсегда, пока её одежда наоборот стремительно загорается.