Inizio

— Я вообще рок больше люблю, но тут уж не удержался. Петя объясняет всё, по полочкам раскладывает, как умеет: что-то про знакомых со школьных лет, про Гнесинку, про наушники, которые всегда с собой — вот и сейчас на шее покоятся, чёрные, стильные, жуть! Идут очень — под внешность, под характер, и всякое такое. Петя рассказывает по дороге в метро: про Rammstein и про Рахманинова, про одноклассников и про Металлику, про септаккорды и хроматизм — Марк улавливает через слово, опираясь на знания из тех далёких лет, когда ещё посещал уроки музыки при школе. Не доучился тогда — рисованием сильнее увлёкся. Оставил музыку для наблюдательского удовольствия. Петя не такой — во всём не такой причём, начиная от аватарки в зуме с жёлтым эмодзи в чёрных очках и заканчивая подписками на паблики про экономику и сольфеджио: что-то на грани взрослого и ребяческого, не иначе. А ведь долгое время его только по этой картинке в зуме и знал: каждую среду видел, как тот подключается к курсу про геймдизайн и искусственный интеллект. Имя не запомнил, а аватарка выделялась. Потом увиделись уже на выставлении зачётов в зачётные книжки. Марк его узнал по голосу, низкому, бархатистому: отвечал на парах пару раз, вот и врезался в память — примерно так, как Марк потом чуть в Петю не врезался на подходе к нужной аудитории. Петя выше, на полголовы точно, а то и больше — Марк, может, и художничает, но с пропорциями и прикидываниями этими на глаз так толком и не подружился. Петя выше, и в поезде он наклоняется, чтобы Марку лучше было слышно, и Марк замирает, вслушиваясь и понятливо кивая, даже если слова в голове снова в цельные фразы не складываются. Петя говорит что-то напоследок про Эйнауди, и Марк шутит про «500 дней лета» и Аргентину. Петя как-то не реагирует, улыбается только, из вежливости, кажется, но хитро как-то. Марк тушуется, отворачивается к стеклу в двери с надписью «не прислоняться» — не прислоняется, только вглядывается в пейзаж за евроокном на «Воробьёвых». Марк меломан, Петя, видимо, нет, раз не считал отсылку, но это ничего. Таких отсылок лучше и не знать. Марк буквально выть хочет от радости, когда из всех возможных Петиных «плюс один» этим «плюс один» оказывается именно он: ну мало ли, сколько у него вариантов было, друг детства тот, который на лечебном деле, одногруппница какая-нибудь, кто-нибудь ещё из общежития, но нет. Да, это фортепианный концерт, да, Марк наверняка наловится флэшбеков на те самые уроки музыки и не самые приятные школьные мероприятия, но об этом он думает в самую последнюю очередь, если вообще думает. Петя приглашает его — просто. Считай, забирает его после немецкого и сначала ещё немного говорит про дифференциальные уравнения — по ним как раз лекция была последней парой, сложно, но интересно. Марк восхищается. Пятница, вечер, а Петя не прочь себе голову цифрами всякими забивать, да и не только в пятницу вечером, а вообще в любой другой день. А у Марка в голове не цифры и цвета, а тысячи цитат. Марк может долго-долго говорить о том, что мысли рождены великанами, что нет ничего, что не вместила бы его мысль, нет ничего, что не могла бы она в себя вобрать. Неизъяснимая тайна: Петя рассказывает о всяком размеренно и вдумчиво, и Марку кажется, что рассказывать так много ему в принципе не свойственно. Когда замолкает — после «Кропоткинской» — и начинает осматриваться по сторонам, превращается снова в того привычного Петю, каким он Марку сразу и показался: какие-то нотки еле уловимые надменности во взгляде, спокойствие и ум, бесконечный ум. Петя быстро ориентируется на местности, хотя и не местный, но объясняет это тем, что второй год в Москве уже, как никак, стыдно было бы не разбираться, а то, что на Питер не сильно похоже, — это ничего, даже интересно сравнивать. Марк вспоминает прочие дурацкие песни про Питер, про мальчика из Питера, но понимает, что, во-первых, Петя такие вряд ли знает, во-вторых, Пете они попросту не подходят. Да, здесь нет букетов цветов, но и представить, что Петя будет с кем-то драться, Марку странно. Не потому что за себя постоять не может, а потому что, ну, словами всё решит, скорее, вот. Наверное, он полемист какой-нибудь. Хотя нет, полемисты — экстраверты. Петя — вряд ли. Амбиверт, может, на крайний случай. Петя — вряд ли, но именно Петя уточняет у прохожих, в правильную ли они сторону направляются к концертному залу, заговаривает с гардеробщицей, аккуратно просит подвинуться очередных незнакомцев, чтобы пройти на места. Поправляет воротник рубашки своей, — наушники в рюкзак спрятал ещё прежде чем войти в здание, — и Марк заглядывается. Марк не понимает, нравится ли ему Петя как парень или просто как человек, но пока что одного этого глагола — нравится — достаточно. Это просто чувство, ощущение спокойствия и защищённости, от которого хорошо. Они стали общаться с января: переписывались, сначала жаловались друг другу на физиологию человека и животных и на стилистику русского, которая вообще не про русский, а только про обсуждение новостей из жёлтых газет и прочих ненадёжных источников. Жаловался в основном, правда, Марк, Пете не напряжно. Отшутится, мем пришлёт с волками какой-нибудь или что-то наподобие латыни по-пацански, а Марк и устыдится, что латынь за прошлый год так толком и не выучил. Правила, таблички, схемы, а слова не запоминались. На одних окончаниях же не выедешь. На нервных только, разве что, но это тоже вряд ли и не к нему. Про музыку потом стали больше, но про музыку можно всегда и много. Марк честно признавался, что, пусть и банально, но любит Чайковского — это если из классики. Петя тогда завалил кучей каких-то фактов, типа таких, что из учебников по музыкальной литературе. Пошутил, что он и сам Пётр, но своего не сочиняет толком. Так, иногда, но ни о чём и плохо. Верил в это Марк с трудом. Петя музыку чувствует, у него единение удивительное сторон — технической и композиционной, что ли, эстетической. Холодный расчёт математическо-информатический и нужная — уместная — экспрессия. Петя на концерте отыгрывает знакомые мелодии пальцами на коленках, и Марк то и дело косится, сопоставляя звуки и движения. Пытаясь уложить в голове, что вот этот человек — и не в музыкальном училище каком-нибудь, а в МГУ на биоинформатике. У Марка ещё со школы в голове образ всех этих биологов совсем другой сложился, а Петя… интеллигент, сын маминой подруги. Не такой, да, во всём не такой. Марк на филфаке-то своём таких не встречал никогда и не встретит, а тут — биология. На филфаке вообще жизнь тяжёлая, почти без мальчиков, но это уже другой разговор. Петя ещё и интересуется всем остальным, что не естественные науки и даже не музыка: поначалу просит рассказывать, что Марк на истории искусств проходит, а потом, когда узнаёт, что Марку вообще всё это искусство не чуждо, а очень даже родное, просит рассказывать вообще всё, что тот захочет. И показывать, конечно. Признаётся, что мало что понимает в современном, но на Кандинского — пусть и в экране телефона, кое-как увеличенного отдельными фрагментами, ещё солнце это февральское отсвечивает-раздражает, а пересесть в столовой главного здания особо некуда — засматривается. Сравнивает с чем-то из математики. Теперь не понимает уже Марк, но радуется. Марк хочет верить, что Петя тоже радуется, когда Марк рассказывает о своих впечатлениях от концерта. Они решают прогуляться — март, теплеет, темнота в центре города приятная, в ней отчего-то не страшно. Они идут к Тверской, Марк почему-то вспоминает, как самую попсовую композицию Эйнауди играла его одноклассница в актовом зале во время репетиции спектакля по Шекспиру, и Петя вдруг замечает, что он — Петя — сыграл бы лучше, чем те, кто играл её сегодня. Вполне серьёзно замечает, с хитрецой в глазах — Марку приходится чуть ли не на цыпочки подниматься, чтобы это различить в свете фонарей уличных и вывесок, но подмечает. Они идут к Тверской, потом чуть не заворачивают в ресторан американской кухни, который Марк как раз по Питеру помнит, но решают отложить на когда-нибудь на потом. С Петей легко, хотя и сложновато одновременно, но в воздухе вечернем какая-то свобода вьётся, которая сразу все сложности перекрывает. Марку, конечно, до одури страшно — ну, спрашивать о чём-то, что более личное, чем просто интересы и школьно-университетские истории. Почему-то снова на ум приходят упоминания того друга детства, чьего имени Петя так ни разу и не назвал, потом одногруппницы — на них он в основном жаловался. У Марка не так много времени для того, чтобы разобраться в том, о чём может говорить та манера, с которой Петя рассказывал обо всех них. Было ли какое-то особое тепло в историях о друге? Были ли признаки симпатии по отношению к девочкам из академической группы? Марк не знает, Марк глотает слова и не отвечает на вопросы, хихикает и ссылается на то, что автомобили шумят, мимо проезжающие, вот и прослушал. Автомобилей только вот мало совсем на дороге, но на этом Марк внимание решает не акцентировать. Они останавливаются у кафе с мороженым. Петя что-то заумное по поводу чистоты линии «Чистой линии» затягивает, а потом таинственно замолкает — и поди разгадай, что к чему. Марк дёргает плечами, как бы от холода, и идёт дальше, мимо продуктового, заворачивает за угол. Это Петя теперь за ним идёт, он — ведомый. Пересменка. — Ты не куришь? — уточняет Марк, пряча руки в карманы куртки, и Петя качает головой. Ну точно сын маминой подруги. Марк в карманах роется, понимает в итоге, что ашку дома забыл на нервах — ничего, не до этого. Делает шаг осторожно Пете навстречу, а тот и ухом не ведёт, смотрит сверху вниз с лёгкой ухмылкой. Вокруг никого — закуток тёмный, тут вообще чёрный выход театральный, и Марк надеется, что спектакля сегодня не было, ну, или что он уже закончился часом ранее. Или закончится ещё через какое-то время. Ему бы со своим спектаклем в голове расправиться, со своими — нравится, не нравится, ответно, безответно… Не выдерживает просто. На цыпочках поднимается, голову задирая, и к губам Петиным льнёт — робко, будучи готовым отпрянуть, если выяснится, что это вообще не в тему. Удивляется, когда не встречает сопротивления. Напротив: Петя за затылок удерживает и мажет губами по губам в ответ, развязно как-то даже. Экспрессия побеждает технику — мимолётная мысль. Марку нравится. Марку пиздец как нравится, пусть он ещё и не определился, что именно: Петя как человек, Петя как потенциальный парень или просто поцелуи в центре ночной Москвы без обязательств. Петя отстраняется всё-таки и улыбается ещё лукавее. Марк эту улыбку не понимает и надеется, что он сейчас не начнёт цитировать Дайте танк (!), хотя и знает, что Петя группу эту не слушает. — Направляешь адреналин в правильную сторону, — говорит в итоге Петя, и Марк еле заметно выдыхает: и фраза вполне себе в Петином стиле, и словосочетание правильная сторона — ну, не страшное совсем. Не ирония же, не сарказм — по голосу слышно было бы. Но больше не говорит ничего, сохраняя какую-то тайну, интригу. Они уже толком ни о чём не говорят по пути до метро, и Марк успевает подумать о том, что ничего серьёзного, конечно, в этом нет. Что было бы по-другому, если б это не игра была. Но зато Пете, по крайней мере, не противно: это тоже было бы заметно. Марк успевает понять, что, может, ничего и не чувствует, кроме того, что с Петей классно, но это не расстраивает. В вагоне почти пусто, а Петя выходит уже на следующей станции — наверное, ещё куда-то надо, прежде чем вернуться в общежитие. Они проезжают станцию молча, и только уже когда двери открываются, Петя говорит: — Волосы у тебя красивые. Марк не успевает никак отреагировать и остаток пути только всё пытается рассмотреть собственную физиономию в стекле: кое-как виднеются кудри, кое-как — улыбка на грани, то ли нервная, то ли правда счастливая. Смеётся. В парикмахерскую на следующей неделе Марк решает всё-таки не идти.