О любви

      Руки откровенно дрожали, а ладони от тревоги беспрестанно потели. Колени подкашивались, а голова кружилась, не помогая мутящемуся сознанию. Само по себе советское здание никаких эмоций особо не вызывало, но вот то, что скрывалось внутри этих стен, повергало юного студента в экстаз, и именно это, а не какая-то болезнь, вызывало все эти тревожные симптомы.       Лаборатория. Одиннадцать букв, шесть слогов и бесконечное счастье внутри.       Первая, маленькая ступенька на огромной, бесконечной почти, лестнице становления настоящим научным сотрудником. Такой же волнительный момент как первое сентября в первом классе и первый выпавший зуб. Важная, тревожащая сознание пора жизни.       Тяжелые двери нехотя пропустили студента внутрь, одна за другой закрываясь за его спиной, отрезая путь обратно, к простым человеческим радостям. Преодолев один раз тамбур научно-исследовательского института со всеми его рядами тяжелых дверей, а следом и охранника с бюро пропусков и гардеробов, ты больше не будешь человеком, ты больше никогда не будешь как прежде. Чем дальше ты проходишь в лабораторию, тем меньшее связывает тебя с миром людей. Тем меньше ты ешь, спишь, общаешься с людьми и наслаждаешься простыми радостями; тем больше ты работаешь, читаешь и проводишь время в стенах своего нового дома.       Тёмное слабо освещённое нутро института походило на таинственный дворец древних цивилизаций. Массивные колонны поддерживали потолки и бесконечное переплетение галерей. Полы, вымощенные каменными плитами, мягко сверкали, отражая рассеянный свет и переливаясь какими-то вкраплениями. Откуда-то издалека доносилась едва слышная мелодия советских песен, разбавляя мёртвую тишину и пустоту коридоров, но кроме неё в просторных помещениях не было ни звука.       В переходах, не смотря на середину рабочего дня, не было ни единой живой души — тоько смотрели со стен фотографии основателей да особо выдающихся сотрудников. Плохое освещение скрадывало углы помещений, и нельзя было точно сказать, большие ли они, маленькие ли, есть ли там ещё какие-то проходы, и не таятся ли там какие-то страшные демоны, чудовища или сбежавшие из лаборатории объекты — в традициях лучших хорроров и комиксов.       Студент крутил по сторонам головой, осматривая всё — и стенды с путёвками для сотрудников, и стенды с техникой безопасности и лучшими сотрудниками института, и рекламным стендами с ожидаемыми мероприятиями, и стены, покрытые ребристыми металлическими листами, и решётчатые потолки, дробившие свет находящихся над ними ламп, отбрасывая таинственные узоры на пол.       Переходы между холлами были темны. Единственным светом сиял вдалеке маленький садик с журчащей из поливалок водой. Листва зимнего сада тихо шелестела от сквозняка открытого где-то окна. В глубине, в затенённом уголке, мягко светились зеленоватым светом какие-то явно генетически модифицированные деревья. Студент замер, восторженно взирая на это чудо. Над головой возвышался стеклянный потолок, наполняя пространство естественным светом и давая возможность после сумрачных помещений с желтоватым светом понаблюдать за затянутым сплошным слоем облаками небом.       Миновав холл с анфиладой общественных помещений, студент свернул в сторону нужного корпуса. Ладони начали усиленно потеть, когда будущий научный сотрудник осознал, что его заветная мечта, лаборатории, уже почти здесь, а он сам почти в них. Осталось всего несколько шагов до места, способного навсегда безвозвратно изменить его жизнь.       Лабораторный блок, в отличие от всей остальной части института, уже больше походил на замысловатый бункер с толстыми металлическими стенами и дверями, отсутствующими окнами и каменным полом без лишних изысков.       Лифты были старыми, ещё советскими, гулко поднимающимися по шахтам и обладающие своим собственным шармом Щербинского завода. Стенки были облицованы деревянными панелями, кнопки круглые, сильно выступающие, каких сейчас уже не делают. Так сильно отличаясь от холлов, лабораторный блок всё равно имел эту ни с чем не сравнимую, особенную атмосферу. — Бери халат и переобувайся в сменную обувь, — глухим внеземным голосом произнёс один из безликих сотрудников, приставленных к нему на время, и вышедший встретить его на нужном этаже.       Простое «Пойдём» прозвучало для студента настоящей магической формулой, которую он желал услышать всю свою жизнь, а сам учёный — пришельцем, иноземным созданием, посланником и проводником в иную вселенную. А следом началось то, что он запомнил на всю свою жизнь. Перешагнув порог лаборатории, он оказался в совершенно невероятном месте, лучшем мире, околдовавшим его с первого взгляда.       Тут и там сновали люди в белых халатах, кожаных мокасинах, нитриловых перчатках и защитных очках — и их было так много, больше чем всех людей, которых он встретил по дороге, пройдя институт насквозь. Они хаотично сновали, негромко переговаривались и не обращали на пришельцев ровно никакого внимания — будто их и не существовало пока в этом изолированном мирке. Так и было. Студент пока был никому не известен, без статей, конференций, связей и знакомых. Чистый, новый лист.       Сквозь огромные окна прорывался естественный свет, в лучах которого лаборатория становилась совершенно внеземной, а там, куда не доставал свет с улицы, горели яркие лампы, отчего атмосфера в лаборатории была совершенно другой, не такой как в коридорах. Здесь кипела жизнь, а не стояло, как в сонном болоте, какое-то гнетущее оцепенение. Здесь нельзя было скрыться в тёмных углах, здесь нельзя было затаиться, со стороны наблюдая за жизнью. Тут ты и сам становился этой жизнью.       Негромко гудели ламинары, дрожали в шейкере-термостате пробирки, стучали тут и там планшеты с носиками, пока сотрудники надевали их на пипетки. Пиликала где-то в глубине завершившая цикл центрифуга, хлопали открывающиеся и закрывающиеся двери, шкафчики, холодильники, гулом звучала привычная человеческая речь, поскрипывал лифт, привозя новых и увозя старых людей в халатах. И все эти звуки в ушах юного студента смешивались между собой, превращаясь в прекрасную симфонию, сравнимую лишь с ангельским пением. О неё сердце наполнялось неописуемым восторгом и вызвышенным счастьем, от которого вставал ком в горле и перехватывало дыхание. Хотелось прижать руки к груди, а затем раскинуть их в стороны и по-детски закружиться, громко хохоча и выпуская через широко распахнутый в улыбке рот бабочек, поселившихся в животе и щекочущих своими крылышками стенки желудка.       Сердце билось как сумасшедшее. Лёгкие сжались от восторга. Слёзы выступили на глазах, стыдливо смаргиваемые зардевшейся юностью.       Это место было лучшим на свете! Здесь хотелось остаться навечно, и всегда наслаждаться этим чувством переполняющего, всепоглощающего счастья. Этим чувством совместной работы, этим запахом реагентов, этим флёром таинственности и неизвестности, этой тревогой неразгаданности. Самый первый эксперимент, поставленный студентом в его новом доме, бесконечном огромном улье и собственном маленьком государстве, был предельно прост. Сможет ли он, одинокий, никому не известный студент, стать частью роя, этого сонного и в то же время никогда не спящего мира. Сможет ли он стать таким же безликим, но по-своему уникальным учёным, со своим белым халатом, нитриловыми перчатками, кожаными мокасинами и защитными очками? Сможет ли это место полюбить его так же сильно и беззаветно, как он сам полюбил его, ступив в первый раз?