Маркиз

— Прелестный, да? Ну согласись, Софи. Эта шёрстка, этот хвостик, эта мордочка! — Сопливая и вечно визжащая. Луиза, шерстью, хвостом да мордой и крысы не обделены. — Ох, ты просто ничего не понимаешь, Софи! Карликовые шпицы — нынче самый дорогой аксессуар. Он мне стоил баснословных денег и, знаешь, окупился сполна. Три дня назад я взяла его на кофе с Катрин… От зависти она аж покраснела! Представляешь? Наша ледяная королева. Молчала целый вечер, обмахивалась веером — ротик кислый прикрывала. Отказалась играть и петь, представляешь? Пожаловалась на головную боль и бесцеремонно выпроводила меня за порог. Представляешь?! — Грубиянка. — Слишком мягкое словечко. Она потаскушка вспыльчивая! — Определённо. К слову о потаскушках, Луиз, ты слышала о том, что сотворила Габриэль? — Не слышала. Однако, знаешь, не против эту мерзавку с тобой обсудить. — Взаимно, Луиз. Но, прошу, до того, как мы перемоем косточки той крысе, убери крысу эту. Она вот-вот заслюнявит мне оборки. Вырожденческое создание. — Амели! Амели, подойди сюда! — Ты запоминаешь имена служанок? — Нет, конечно, я просто слишком часто наказываю Амели. Амели! Забери его, пусть моя пуся-муся отдохнёт, мой дорогой цветочек. Мамочка должна побыть одна. Можешь идти, Амели. — Мерзкое создание. Я приемлю таких лишь в качестве муфт. — Ты о моём шпице или Амели? — У крысы шерсть будет получше. Что ж, вернёмся к Габриэль? — Фу! Одно это имечко звучит как что-то неприличное. Еврейка. Ненавижу евреек. — Соглашусь, от них одни только беды. И одна беда уже находится у нас под носом. Помнишь разорившуюся аптеку недалеко от Кафедрального собора Святого Андрея Бордосского? Мы ещё гадали, кто займёт этот прекрасный трёхэтажный дом. — Помню-помню, Софи. Только не говори что… — Скажу. Да. Габриэль выкупила его. — Не верю! У неё уже есть квартира! — Поверь. А выкупила она его, чтобы организовать там бордель. — Врёшь! Немыслимо! — Не вру, у меня есть связи, информация достоверная. Также я узнала, что, к сожалению, связи, да ещё какие, есть и у Габриэль, ведь ей даже не пришлось давать взятки полиции и погружаться в зловонные воды бюрократии. — С чего это? Она же еврейка. — Да. Но по отцу отходит к старинному роду, вроде, упомянутому даже в первых Крестовых походах. — Срам. Всё это страшнейший срам и ужасающая несправедливость! И я знаю, где исток этой реки — в Людовике XV. Да-да, Софи. Ещё моя бабка поговаривала, что грязь при его дворе творилась невообразимая. А как иначе, если он прилюдно открыл «Олений парк» в Версале, где самолично, прости Господи, заказывал себе потаскушек. Он, пусть и покойный, заразил нынешнее общество. Породил таких вот, как Габриэль, мерзавок. А помнишь, как было хорошо при прадеде Людовика XV, что запрещал всю низость? Помнишь? — Не помню, Луиз, меня тогда ещё не породили. Собственно, как и тебя. — Эти твои шуточки, Софи! — Они смягчают горечь жестокой правды. Бордель будет существовать, и мы ничего не сможем с этим сделать. Однако всё же, надеюсь, хотя бы попытаемся прекратить это безобразие. Знаешь, мне чужды сильные эмоции, но уже который день не могу справиться с жалостью. Ты ведь слышала о том, что к Габриэль едет юный маркиз Люк де Витт? Не представляю, что эта грешница, бордель-маман, сотворит с чистым созданием. — Ахах. Боже, Софи, ты такая… Такая… Боже! — К чему эта буря смеха? Луиза, успокойся, у тебя упала подушка. Луиза. — Ты такая наивная, Софи. — Отдышись. Что не так? Что ты знаешь о Люке? — Всё! Говоришь, у тебя есть связи? Есть они и у меня. Навостри ушки да не свались с кресла. Маркизушка этот давно испорчен — от рождения такой или из-за воспитания, не ведаю. Но волноваться за его грехопадение в обители той шалавы не стоит. Падение будет недолгим и почти неощутимым. Сын моей подруги часто гулял с ним в детстве. Так этот Люк научил его рукоблудию. — Вот как. — Развратник он, которому не чужд и грех содомский! Уверяю тебя, его бы с радостью сожгли на Гревской площади с теми двумя извращенцами, но, увы, сейчас общество такое порицает. — Да что же он сделал, Луиз, и с кем ещё? — С учителем… Да! Да-да-да! Этим слухам можно верить. Учителя того даже хотели судить, но он откупился взяткой. — Что он сделал? — Прям описать? — В деталях. Не волнуйся, язык не отсохнет, это просто слова. На себе же показывать не будешь. — Стыдно о таком говорить, Софи. Но да ладно. Учителишка утверждал, что маркиз его совратил, а не наоборот. Они — мне аж плохо становится, подташнивать начинает — целовались. Ласкали друг друга. Брали грязные штуковины в рот. Да. Да! И, как мужчина с женщиной, совокуплялись. Ужас! — Ужас, да. Точно ли учитель не виноват? — Точно! Говорят, до этого он совращал одних лишь девушек. А если учил мальчиков, то комплименты делал их матерям. Маркиз, при всей его женоподобности, всё-таки выглядит как мужчина. — Понятно. Страшные времена настали. Позволь употребить неприятное сравнение — наше общество надулось прыщом. Гниль внутри него — все эти Габриэли, Люки с развратными учителями — вот-вот готова вырваться наружу. — Прекрасно сказано. Казнить их всех, пока не поздно, пока не лопнул прыщ! Повесить! Грешники! — Не кричи. И подними, наконец-таки, подушку. — Ох, сильно я разволновалась. Вредно в таком темпераменте быть долго — слизь потом выводить, горькие отвары пить. А ведь во всём виноваты злые люди. Хм. Что это?.. Ты видишь, Софи? На наволочке. — Дырка. — Дырка. Ах, эта Амели, ах криворукая! Во время стирки порвала! — Успокойся, дорогая, ты только что об избытке слизи говорила. — Да как успокоиться?! Дырка на дорогущей ткани. Амели убить за такое будет мало. — Так и быть, Луиза, первой сделаем мне муфту из служанки, а уже потом из крысы.